Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 179)
Тип в тапочках был неразговорчив, но, возбужденный кошачьими речами, он приблизился к шлюхе и произнес:
– От вас приятно пахнет. Что это?
– Серный аромат старого партнера, – ответила та.
Положив руку на соблазнительную округлость, он спросил:
– А это, это что такое?
Он встал на место американца, которому стало плохо.
– Ну-ну, дорогуша, будь паинькой, – сказала шлюха.
– Официант! – позвал кот. – Принесите мне мятной настойки!
– Хватит! – запротестовала сестра Петера Нья. – Наконец-то! – воскликнула она.
Дверь открылась, и вошел Петер Нья. Он вернулся с перепачканной курткой.
– Не давай ему больше пить! – попросила сестра. – Он и так налакался.
– Подожди! – сказал Петер Нья. – Я должен почистить куртку. Официант! Принесите мне два сифона!
Он повесил куртку на спинку стула и обильно сифонизировал ее.
– Странно! – сказал кот. – Официант! Эта мятная настойка… Ик!.. Спаситель ты мой! – воскликнул он, облапив Петера Нья. – Выпьем! Я угощаю.
– Хватит, старик! – сказал Петер Нья. – А то инсульт заработаешь.
– Он спас меня! – прорычал кот. – Он вытащил меня из дыры, где было полно крыс; я там чуть не сдох!
От избытка чувств шлюха уронила голову на плечо человека в тапочках, но тот вдруг покинул ее, отошел в уголок и стал ублажать себя собственными средствами. Кот вскочил на стойку и залпом допил остатки коньяка.
– Брр! – произнес он, помотав головой. – Не то что мелкими пташечками! Если бы не он, я бы погиб, погиб! – прохрипел он.
Шлюха рухнула на стойку, уронив голову на руки. Второй американец тоже оставил ее и примостился рядом со своим соотечественником. Они стали блевать синхронно и изобразили на полу американский флаг. Второй позаботился о сорока восьми звездах.
– Приди в мои объятия! Ик! – закончил кот.
– Какой он милый! – сказала шлюха, прослезившись.
Чтобы не обижать кота, Петер Нья поцеловал его в лоб. Кот сжал его в объятиях, потом вдруг отпустил и рухнул на пол.
– Что с ним? – взволнованно спросила сестра Петера Нья.
Петер Нья вынул из кармана хирургическое зеркальце и ввел его в ухо коту.
– Он умер, – объявил Петер Нья. – Коньяк достиг мозга. Видно, как он просачивается.
– Господи! – сказала сестра Петера Нья и заплакала.
– Что с ним? – встревоженно спросила шлюха.
– Он умер, – повторил Петер Нья.
– Боже мой! – сказала шлюха. – После всех наших стараний!
– Такой славный котик! И какой собеседник! – сказал вернувшийся человек в тапочках.
– Да, – подтвердила сестра Петера Нья.
Официант пока ничего не говорил, но чувствовалось, что он уже выходит из оцепенения.
– С вас восемьсот франков.
– Ого! – встревоженно сказал Петер Нья.
– Я угощаю! – сказала шлюха, доставая тысячу франков из своей элегантной красной кожаной сумки. – Сдачи не надо, – сказала она, обращаясь к официанту.
– Благодарю, – ответил тот. – А что прикажете делать с этим? – Он с отвращением указал на кота.
Струйка мятной настойки стекала по кошачьей шерсти, образуя замысловатый рисунок.
– Бедняжка! – всхлипнула шлюха.
– Не оставляй его здесь, – сказала сестра Петеру Нья. – Нужно что-то придумать…
– Он пил как лошадь! – сказал Петер Нья. – До чего глупо! Но теперь поздно об этом говорить.
Шум Ниагары, служивший с момента ухода американцев звуковым оформлением сцены, вдруг прекратился. Они разом встали и подошли к остальным.
– Коньяку! – спросил первый.
– Баиньки, мой мальчик, пошли спать. – Шлюха обняла обоих американцев за плечи. – Извините, господа, я должна пойти уложить своих малышей. А котика все-таки жалко. И вечер так славно начался…
– До свидания, мадам, – сказала сестра Петера Нья.
Человек в тапочках соболезнующе похлопал Петера Нья по плечу, огорченно покачал головой и вышел на цыпочках, не проронив ни слова.
Официанту явно хотелось спать.
– Что мы будем с ним делать? – спросил Петер Нья.
Сестра ничего не ответила.
Тогда Петер Нья завернул кота в свою куртку, и они вышли. Было холодно и темно. В небе одна за другой загорались звезды. Колокола церквей исполнили траурный марш Шопена, оповещая жителей города, что час ночи уже пробил. Дул резкий ветер, и было трудно идти. Брат и сестра добрались до угла. У их ног зиял черный люк, жадно поджидая добычу. Петер Нья развернул куртку. Он осторожно вынул уже совсем окоченевший труп кота, а сестра молча погладила его. Медленно, словно нехотя, кот исчез в водостоке. Раздался всплеск: яма, удовлетворенно хмыкнув, проглотила добычу.
Туман
I
Главный врач сумасшедшего дома проследил взглядом за выходящим из его кабинета Андре. Тот вышагивал, крепко прижав локти к туловищу и запрокинув голову под прямым углом назад.
«Окончательно вылечился», – подумал главврач.
А ведь три месяца назад, при госпитализации, этот тихий пациент мог передвигаться, только раздвинув руки в стороны и уставясь на свой пупок. При этом он гудел, как целая эскадрилья.
«Занятный случай», – добавил про себя главврач. Он вынул пачку сигарет, воткнул одну из них себе в ухо и, мусоля во рту спичку, начал прыгать с ноги на ногу. Затем встал на четвереньки и побежал к своему столу.
Андре прошел метров двести; почувствовав усталость от неудобной позы, он раздвинул руки в стороны, наклонил голову, надул щеки и тронулся с места. Бзззззз…
Почва дрожала у него под ногами, придорожные деревья виляли хвостами. Крохотные приветливые домики с нахлобученными шапками дефлорированных виноградных лоз рассматривали бородатую физиономию пролетавшего мимо Андре, но никаких явно напрашивающихся выводов из этого не делали.
Завидев подъезжающий трамвай, Андре резанул – аж до крови – по финишной прямой; последовавший затем вопль заглушил звук удара лобных костей спринтера о передок трамвая.
Как он и ожидал, его отвели в ближайшую аптеку и налили лечебной, на спирту, хотя был вторник. Он оставил мелочь на чай и отправился восвояси.
II
Из окна своей комнаты на пятом этаже он снова видел крышу более низкого дома напротив. От не закрывавшихся слишком долго оконных ставень стена была отмечена горизонтальными полосами, совершенно недоступными взору, поскольку ставни оставались всегда открытыми. На третьем этаже какая-то девушка раздевалась перед зеркалом на дверце шкафа, и виднелся край кровати из холодного палисандра, покрытой американским пуховым покрывалом ярко-желтого цвета, на котором выделялись две нетерпеливо подергивающиеся ноги.
Подумать, так девушка вряд ли была девушкой; о том же говорила и табличка на дверях: «Гостиница „Спортивная“, комнаты на час, на полчаса и на раз». Но сама гостиница выглядела прилично: фасад с красивой мозаикой на первом этаже, на всех окнах шторы; разве что на середине крыши выбилась одна черепица. Остальные, светло-красные, выложенные взамен старых после последней бомбежки, выделялись на коричневом фоне и складывались в профиль беременной Марии Стюарт за подписью мастера: «Густав Лоран, черепичник, улица Гамбетта». Соседний дом еще не успели заново отстроить: брезент по-прежнему закрывал огромную пробоину в его правом крыле, а у подножия стены громоздились железные обломки и кучи мусора, заселенные мокрицами и преядовитыми гремучими змеями, чьи трещотки не замолкали допоздна, как бы призывая на черную мессу.
Последняя бомбежка имела и другие последствия – в частности, отправку Андре в сумасшедший дом. Андре пережил уже вторую бомбежку, и в результате его мозг, привычный к обильным возлияниям евангелия святого Дзено, завертелся преимущественно в вертикальной плоскости, деля таким образом тело на две почти равные части. Мозг, вращаясь по часовой стрелке, устремлял черепную коробку вперед, и для сохранения равновесия руки приходилось раздвигать в стороны. Андре дополнял эту оригинальную позу легко темперированным «бззз» и оказывался в отрыве от нормативных окружающих по меньшей мере на одну-две головы.
Благодаря заботам главврача вышеуказанные последствия постепенно рассеялись; жест же Андре, вернувшегося, едва ускользнув от присмотра радушного врачевателя душ, к старой позе, объяснялся вполне понятным стремлением к свободе, а также неким артистизмом изобретателя.
Этажом ниже часы адвоката пробили пять раз. Удары молоточка по бронзе отдавались в сердце Андре, словно бой производился в его комнате. Церквей в округе не было. Только часы адвоката связывали Андре с внешним миром.