Борис Виан – Осень в Пекине. Рассказы (страница 69)
И тогда он вспомнил о булочной, что находилась за мостом. Там булочнице семнадцать лет, взгляд у нее умилительный, а какой замечательный носит она передник — маленький, гофрированный... быть может, на ней теперь только он один и остался...
Орвер быстро зашагал к булочной. Трижды он натыкался на сплетенные тела и каждый раз удивлялся увиденным комбинациям. В одном случае он насчитал не менее пяти человек.
— О, Рим! — шептал он.— Оргии! О!
Он почесал голову: в результате того, что он налетел на витрину, у него вздулась шишка размером с голубиное яйцо. И ускорил шаг: мысль о возможном сопернике с лучшим параметром подстегивала его.
Желая скорее приблизиться к цели, Орвер старался достичь домов — дальше он уже будет двигаться на ощупь. По фанерному листу, благодаря которому сохраняло жизнь одно из треснувших стекол, он различил витрину антикварного магазина. До булочной оставалось два дома.
И на полном ходу он налетел на неподвижное тело, стоявшее к нему спиной. Орвер вскрикнул.
— Не толкайтесь,— услышал он грубый голос,— и постарайтесь найти способ поскорее достать эту штуковину... м-м... из моих ног, иначе я вам пасть замурую!..
— Но... э... что вы себе позволяете...— возмутился Орвер и тут же свернул налево, подальше от греха. Второй шок.
— И что вам надо? — услышал он другой мужской голос.
— В очередь хочу встать, как все люди.
В ответ он услышал хохот.
— Я что-нибудь не так сказал? — спросил Орвер.
— Вы, конечно, пришли к Нелли? — услышал он третий голос.
— Да,— пробормотал Орвер.
— Хорошо, становитесь. Будете шестьдесят первым.
Орвер уже не мог ничего сказать. Он был сокрушен.
Он ушел, так и не узнав, был ли на ней маленький гофрированный передник.
Орвер снова повернул налево. Навстречу ему шла женщина.
Столкнувшись, они оба упали на землю.
— Извините,— сказал он.
— Это я виновата.
— Позвольте, я помогу вам подняться,— сказал Орвер.— Вы ведь одна, да?
— И вы один...
— Вы женщина, да? — продолжал Орвер.
— Посмотрите сами,— сказала она.
Они приблизились друг к другу, и Орвер ощутил на уровне своей щеки прикосновение длинных шелковистых волос. Поскольку упали они на колени, то теперь вот так и стояли друг перед другом.
— Где можно быть в безопасности? — спросил он.
— На середине улицы,— ответила женщина.
Туда они и перебрались, придерживаясь края тротуара.
— Я хочу вас,— сказал Орвер.
— А я вас,— ответила женщина.— Меня звать...
Орвер остановил ее.
— Для меня это не имеет значения,— сказал он.— Я хочу знать лишь то, что узнают мои руки и тело.
— Так берите меня,— сказала женщина.
— Конечно,— констатировал Орвер,— вы не одеты.
— Как и вы.
Он лег рядом с ней.
— Нам некуда спешить,— сказала она.— Начинайте с ног и поднимайтесь выше.
Орвер был шокирован. И сказал ей об этом.
— Так вы лучше почувствуете то, что происходит,— сказала женщина.— Теперь ведь в нашем распоряжении — вы сами это сказали — только средство исследования нашей кожи. Не забывайте о том, что я не боюсь вашего взгляда. Вы эротично независимы. Будем свободны.
— Мне нравится, как вы излагаете,— произнес Орвер.
— Я читаю "Ле тан модерн”,— сказала женщина.— Давайте, посвящайте меня в тайну секса.
Что Орвер и сделал — многократно и различными способами. Она принимала самые разные позы, а область возможного увеличивается, когда вы не боитесь, что сейчас зажжется свет. И в конце концов это ведь не изнашивается. Уже упомянутая многократность в повторении практических приемов симметричного соединения и особенно два-три заслуживающих внимания урока, преподанных Орвером, добавили в их отношения доверительности.
Однако по радио передали, что ученые зафиксировали регрессивные процессы в наблюдаемом феномене и что слой тумана с каждым днем становится все прозрачнее.
Ввиду этой угрозы состоялся большой совет. Но очень быстро нашлось решение. Человеческий гений многогранен. Когда специалисты на детекторных приборах отметили, что туман рассеялся, жизнь шла своим счастливым чередом: все выкололи себе глаза.
ПРИМЕРНЫЕ УЧЕНИКИ
Люн и Патон спускались по лестнице Полицейской школы. Только что закончились занятия по рукоприкладной анатомии, и молодые люди собирались пообедать перед тем, как заступить на дежурство возле штаб-квартиры Партии конформистов, где совсем недавно какие-то молодчики, вконец оскотинев, перебили окна узловатыми дубинками. Облаченные в синие накидки, Люн и Патон шли вразвалочку. Они весело насвистывали марш полицейских. Каждый третий такт отмечался чувствительным ударом белой дубинки по ляжке соседа — вот почему это произведение требует четного числа исполнителей. Спустившись по лестнице, они свернули в галерею, ведущую к столовой. Под старыми каменными сводами марш звучал довольно любопытно: воздух начинал вибрировать на ля-бемольных четвертях, коих музыкальная тема содержала ровно триста тридцать шесть. Слева, в узеньком дворике, усаженном обмазанными известью деревцами, разминались перед тренировкой их коллеги. Одни играли в "прыг-шпик-как-по-маслу", другие колошматили зелеными учебными дубинками по тыквам — их требовалось разбить одним ударом. Люн и Патон даже головы не повернули в их сторону: сами занимались тем же ежедневно, не считая четверга — в этот день будущие стражи порядка отдыхали.
Люн толкнул огромную дверь столовой и вошел первый. Патон задержался — нужно было досвистеть марш: он всегда отставал от Люка на такт-другой. Дверь беспрерывно хлопала, в столовую отовсюду шли группками по два-три человека слушатели школы, шум стоял невероятный: всех охватило предэкзаменационное возбуждение.
Люн и Патон подошли к столику номер семь. Около них стояли Полан и Арлан — первые дураки во всей школе. Однако свою необыкновенную тупость они с лихвой компенсировали не менее редким нахальством. Все уселись — придавленные стулья застонали.
— Как дела? — спросил Люн у Арлана.
— Хреновей некуда! — ответил тот.— Они мне дали бабулю лет семидесяти, не меньше, и костистую, что лошадь, сучья мать!..
— А я своей одним махом девять зубов высадил,— сказал Полан.— Ох и поздравлял же меня экзаменатор!
— А мне вот не повезло — так не повезло,— тянул свое удрученный Арлан,— плакало теперь из-за этой старой стервы мое звание!
— Дело вот в чем,— поделился своими соображениями Патон,— они не находят больше тренировочных экземпляров в бедных кварталах и дают сытеньких. А они удар крепко держат. Бабы, заметьте, еще ништяк, но вот мужики... я сегодня укатался, пока проткнул одному моргало...
— А я,— теперь уже довольный, сказал Арлан,— пошевелил мозгами. Теперь моя подружка что надо.
Он показал свое усовершенствованное орудие. Конец дубинки был хитро заострен.
— Как в масло входит,— сказал он.— Малость поднапрягся — и теперь два лишних балла обеспечены. Хватит с меня вчерашнего, сыт по горло...
— Пацаны в этом году — тоже не позавидуешь,— сказал Люн.— Мне вчера такой попался, что я ему с одного разу только кисть сломал. Ногами впустую помахал, пришлось каблуками потоптаться. Дерьмо — не работа.
— Это точно,— согласился Арлан.— Из приютов нам больше не поставляют. Теперешние поступают прямо из спецприемника. Тут уж как повезет, раз на раз не приходится. Если пацан наетый, так просто его не раздолбаешь. Твердокожие пошли жеребцы!
— А у меня,— сказал Полан,— от напруги из шестнадцати пуговиц семь на мундире осталось, так я как начал махаться — вдвое шибче, чуть не сдох, в натуре!.. А сержанту что — одно придраться. В другой раз, говорит, покрепче будешь пришивать. И влепил наряд!
Они замолчали: принесли первое. Люн схватил черпак и опустил его в кастрюлю. На этот раз подали сытный бульон из шевронов. Все четверо налили себе по полной тарелке.
Люн стоял на посту перед штаб-квартирой Партии конформистов. Он разглядывал обложки в витрине книжного магазина, и от одних названий голова шла кругом. Люн читал лишь "Справочник полицейского", дающий описание четырех тысяч случаев нарушения общественного порядка — начиная с отправления малой нужды на улице и кончая словесными излишествами в разговоре с полицейским. Каждый из этих случаев нужно было знать назубок. Всякий раз, доходя до страницы пятидесятой, где был изображен мерзавец, переходящий улицу в неположенном месте, Люн приходил в бешенство. Он с негодованием плевал на тротуар и успокаивался лишь тогда, когда, перевернув страницу, видел изображение "образцового полицейского" с сиявшими на мундире пуговицами. Он точь-в-точь был похож на его приятеля Патона, который в настоящий момент переминался с ноги на ногу по другую сторону охраняемого им здания.
Вдали показался тяжелый грузовик, набитый стальными балками. На самой длинной из них, хлопавшей концом по мостовой, пристроился мальчишка-подмастерье. Он размахивал красной тряпкой, нагоняя страх на прохожих, но на машину со всех сторон бросались лягушки, и несчастный мальчуган беспрерывно отбивался от этих мокрых тварей, привлеченных броской тряпкой. Огромные черные колеса грузовика подпрыгивали на мостовой, и знаменосец плясал, словно мячик на ракетке. Когда грузовик подъехал к зданию штаб-квартиры, его тряхнуло сильнее прежнего, и в этот самый момент большущая ядовито-зеленая лягушка впрыгнула незадачливому плясуну за ворот рубашки и скользнула под мышку. Малый взвизгнул и отпустил балку. Описав параболу, он врезался в самый центр книжной витрины. Люн засвистел что было силы и бросился на бедолагу. Он выволок мальчишку за ноги из разбитой витрины и начал потихоньку постукивать его головой о ближайший газовый рожок. Кусок стекла, торчавший из спины мальчишки, отбрасывал солнечный зайчик, который весело плясал на сухом тротуаре.