Борис Виан – Осень в Пекине. Рассказы (страница 61)
Шум Ниагарского водопада — звуковое сопровождение происходившего с того самого момента, когда американцы покинули остальных,— неожиданно оборвался. Они вместе поднялись и подошли к остальным.
— Коньяк!..— потребовал первый.
— Баиньки, большой мой!..— сказала шлюха.— Пошли!..
Она обняла их обоих.
— Извините, дамы и господа,— произнесла она.— Мне нужно уложить спать моих деток... Жаль, конечно, бедного котика... Вечер был таким многообещающим...
— До свидания, мадам,— сказала сестра Питера Гнея.
Мужчина в сандалиях с сочувствующим видом по-дружески хлопнул Питера Гнея по плечу и ничего не сказал. Он сожалеюще покачал головой и на цыпочках вышел.
Официант не скрывал, что ему хочется спать.
— Что будем делать? — спросил Питер Гней, но его сестра ничего не ответила.
Тогда Питер Гней завернул кота в свою куртку, и они вышли в темноту. Воздух был холодным, а на небе поочередно загорались звезды. Церковные колокола, оповещая население о наступлении часа ночи, играли похоронный марш Шопена. В этой душераздирающей атмосфере они медленно продвигались вперед.
Они подошли к углу улицы. Черное, алчное отверстие канализации поджидало их. Питер Гней развернул куртку и осторожно извлек оттуда застывшего кота. Сестра молча погладила его. Кот медленно и навсегда исчез в темноте люка. Раздался звук: "Хлюп!", и отверстие канализации сомкнулось в довольной улыбке.
ПОЖАРНИКИ
Патрик все чиркал и чиркал спичкой о стену. Хотя из-за потрескавшейся краски стена была шероховатой — совсем как спичечный коробок,— он уже ни на что не надеялся. Шестая спичка и вовсе сломалась. Патрик прервал свое занятие. Он не сумел бы зажечь короткий обломок и не обжечь при этом пальцы.
Не унывая и напевая песенку про Христа, он побрел на кухню. Его родители были почему-то уверены, что спичкам место рядом с газовой плитой, а не в шкафу с игрушками. И сколько не протестуй, вопрос решался не в пользу Патрика. А имя Христа использовалось для красного словца, поскольку в семье все равно никто не ходил в церковь.
Поднявшись на цыпочках, он дотянулся до жестяной коробки и извлек оттуда маленькую палочку с серной головкой. Брал он по одной — ему нравился сам процесс похода за спичками.
Потом он вернулся в гостиную. Когда я вошел, занавески уже вспыхнули и горели красивым, ярким пламенем.
Пат сидел посредине комнаты, размышляя, но уверенности в том, что это смешно, у него не было. Уловив мое удивление, он решил все-таки насупиться.
— Послушай,— сказал я,— выбрать надо одно из двух. Или тебе интересно, тогда и плакать не надо, или нет, тогда непонятно, зачем ты это сделал.
— Да не потому, что интересно,— ответил он.— Ведь спички для того и существуют, чтобы зажигать ими хоть что-нибудь.
И разрыдался.
Желая убедить его, что не делаю из этого трагедии, я спокойно сказал:
— Нечего расстраиваться. Когда мне было лет шесть, я поджег старые бидоны из-под бензина.
— Но тут же нет бидонов, вот я и поджег первое, что подвернулось.
— Пойдем в столовую,— сказал я,— и забудем об этом.
— А давай поиграем в машинки,— обрадовался он.— Мы уже три дня не играли.
Мы вышли из гостиной, я аккуратно закрыл дверь. Занавески уже тлели, а огонь подбирался к ковру.
— Поехали,— сказал я.— Твои синие, мои красные.
Пат внимательно посмотрел на меня и, убедившись, что я больше не думаю о пожаре, успокоился.
— Держись! — воскликнул он.
Так играли мы не меньше часа, потом спорили какое-то время, стоит ли ему отыграться. В конце концов мне удалось завлечь Пата в его комнату под тем предлогом, что коробка с красками скучает без него. После чего, захватив простыню, я вошел в гостиную с одним намерением — остановить начало пожара, в котором я не хотел усматривать большой трагедии.
Ничего не было видно — густой удушливый дым охватил всю комнату. Я долго определял, чем пахнет сильнее: горелой краской или паленой шерстью, но раскашлялся и чуть не задохнулся.
Выплевывая и выдыхая дым, я обмотал голову простыней, но тут же был вынужден отказаться от этой затеи, так как и простыня загорелась.
Все искрилось, летали хлопья сажи, пол потрескивал. То тут, то там прыгали веселые огонечки, от которых загоралось все, что еще не сгорело. Я покинул гостиную, когда пламя подобралось ко мне вплотную и его длинный язык проскочил в мою штанину. Пройдя столовую, я вошел в комнату сына.
— Замечательно горит,— сказал я.— Теперь давай вызовем пожарных.
Я подошел к телефону и набрал номер семнадцать.
— Алло,— сказал я.
— Алло,— ответили мне.
— У нас пожар.
— Ваш адрес?
Я продиктовал им координаты своей квартиры — широту, долготу и высоту над уровнем моря.
— Хорошо,— сказали мне.— Запишите номер телефона вашей пожарной команды.
Я моментально дозвонился, порадовавшись, что служба связи так отлично работает, и услышал счастливый голос:
— Алло?
— Алло,— сказал я.— Пожарная команда? У нас пожар.
— Везет вам,— ответил пожарник.— На какое число вас записать?
— А разве сейчас вы не сможете приехать? — спросил я.
— Никак невозможно,— ответил он.— Мы совершенно перегружены, кругом пожары. Послезавтра часа в три — других вариантов нет.
— Хорошо,— сказал я.— Спасибо. До свидания.
— До свидания,— ответил он.— Постарайтесь, чтобы не погасло.
Я позвал Пата.
— Собирайся,— сказал я ему.— Мы поедем на несколько лет в гости к тете Суринам.
— Вот здорово,— обрадовался Пат.
— Понимаешь,— сказал я,— ты не вовремя поджег квартиру. Пожарники могут приехать только послезавтра, а то бы ты увидел пожарные машины.
— Ведь, правда, спичками надо что-нибудь зажигать? — спросил Пат.
— Безусловно,— ответил я.
— И какой дурак их придумал...— возмутился Пат.— Нет бы сделать так, чтобы не все можно было ими зажечь.
— Ты, конечно, прав.
— Да ладно,— сказал он,— уже ничего не исправишь. И давай играть. Теперь твои синие.
— Поиграем в такси,— сказал я.— Собирайся побыстрее.
ВОЛК-ОБОРОТЕНЬ
Он жил в лесу Фос-Репоз, у подножия Пикардийского холма, удивительно красивый матерый волк с черной шерстью и огромными красными глазами. Звали его Дени. Больше всего ему нравилось наблюдать за тем, как мчавшиеся из Виль д'Аврей автомобили прибавляли газу перед подъемом на косогор, особенно после дождя, разбрасывающего по шоссе оливковые отражения высоченных деревьев. Еще он любил рыскать летними вечерами по лесосеке и подсматривать за нетерпеливыми влюбленными, которые ожесточенно борются с разными эластиковыми штучками-дрючками, из которых, к несчастью, состоят, как правило, комплекты женского белья. Он с мудростью философа дожидался конца этих героических сражений, иногда увенчивающихся успехом, и, покачивая головой, стыдливо отходил в сторону, когда какая-нибудь жертва уставала сопротивляться. Потомок древнейшего рода цивилизованных волков, Дени питался травой и голубыми гиацинтами, приправляя их осенью грибами, а зимою был вынужден красть бутылки из большого желтого грузовика молочной компании; животный вкус молока был просто ужасен, и волк проклинал суровое время года с ноября по февраль, из-за которого портил себе желудок.
Дени жил в полном согласии со своими соседями, которые, ввиду его скромности, и не догадывались о существовании волка. Он нашел себе приют в небольшой пещере, выкопанной много лет тому назад одним отчаявшимся золотоискателем — тот всю жизнь не знал удачи и, окончательно разуверившись в том, что ему суждено отыскать "Корзинку Апельсинов" (выражение Луи Буссенара), решил на склоне лет продолжить свои поиски, столь же бесплодные, сколь и маниакальные, в зоне умеренного климата. Дени устроил себе в этой пещере комфортабельное жилище, украшенное по прошествии времени колпаками колес, гайками и другими деталями автомобилей, найденными на дороге, где часто случались аварии. Он сильно увлекся техникой и любил, разглядывая трофеи, мечтать о мастерской, которую непременно обеспечит когда-нибудь всем необходимым. Четыре шатуна из легкого сплава поддерживали крышку чемодана, заменявшую стол; кровать была сложена из кожаных сидений старого "амилькара", врезавшегося когда-то в здоровенный платан, а две шины служили шикарными рамками к портретам нежно любимых родителей; все это со вкусом сочеталось с вещами более банальными, собранными некогда разведчиком недр.
В один прекрасный августовский вечер Дени по обыкновению неторопливо прогуливался по лесосеке, способствуя тем самым улучшению процесса пищеварения. Полная луна сплетала кружева из теней листвы, и на ярком свету глаза Дени пленительностью своей напоминали рубиновые оттенки арбуазского вина. Дени уже подходил к дубу, за которым обычно поворачивал назад, когда на своем пути волею судьбы наткнулся на Этьена Пампля, известного более по кличке Сиамский Маг, и крошку Лизетт Кашу, чернявую официанточку из ресторана "Гроней". В тот день Лизетт впервые надела сверхмодный пояс "Наваждение", возня с которым стоила Магу шести часов непрерывных усилий,— именно поэтому и состоялась у Дени столь поздняя встреча.
К несчастью для волка, обстоятельства сложились исключительно неблагоприятно. Стояла полночь, и Сиамский Маг был вне себя от бешенства: ему то и дело мерещилась всякая чертовщина — ослиные уши, волчьи лапы, белые кролики, словом, все те галлюцинации, которыми непременно сопровождаются у больных приступы ликантропии или, скорее, антрополикии[35], в чем мы сейчас же и убедимся. При появлении Дени Сиамский Маг, жестоко раздосадованный происходящим, совсем озверел. Испытывая необходимость дать хоть какой-то выход своей невостребованной энергии, он бросился на безвинное животное и со всей накопившейся злостью укусил его за лопатку. До смерти перепуганный Дени с визгом умчался прочь. Вернувшись домой, он свалился от необычной усталости и уснул тяжелым, с тревожными видениями сном.