Борис Виан – Осень в Пекине. Рассказы (страница 3)

— Как по-вашему, почему эта дорога называется Национальной погрузочной?

Он запнулся, произнося название дороги, опасаясь, что кондуктор опять рассердится. Тот с грустью уставился в свои туфли, руки вытянулись по швам.

— Так вы не знаете? — переспросил Амадис.

— Мой ответ вам не понравится,— пробормотал кондуктор.

— Пусть вас это не волнует! — ободряюще произнес Амадис.

— Так вот: я ничего об этом не знаю! Более того, ни один человек не знает, куда можно погрузиться, если окажешься на этой дороге!

— А куда она ведет?

— Вот взгляните! — ответил кондуктор.

Амадис посмотрел на приближавшийся столб с эмалированной табличкой. На ней четко белыми буквами было выведено: "Эксопотамия", а еще — стрелка и цифры, указывающие на расстояние.

— Так вот куда мы едем? Значит, туда можно добраться по суше?

— Конечно! — убедительно произнес кондуктор.— Достаточно сделать приличный круг и при этом не быть трусом.

— Почему?

— Потому что потом нас хорошенько взгреют. Ведь не вы же платите за горючее, так ведь?

— А как по-вашему, скоро мы туда приедем?

— О, думаю, к утру доберемся,— заверил его кондуктор.

Около пяти часов утра Амадис Дуду проснулся и правильно сделал: это позволило ему определить, что он занял совершенно неудобную позу, что вызвало ужасную боль в спине. Во рту он ощутил какой-то привкус, как это бывает, когда не почистишь зубы. Амадис поднялся, сделал несколько движений, чтобы размяться, и занялся утренним туалетом, стараясь не попасть в поле зрения кондуктора. Тот, лежа между двумя сиденьями, вертел ручку музыкальной шкатулки и о чем-то мечтал. Трение о поверхность стало причиной того, что протекторы колес издавали звуки, похожие на те, что исходят от нюренбергских музыкальных волчков. Мотор равномерно урчал, пребывая в уверенности, что в нужное время получит свою тарелку рыбы. Чтобы чем-то себя занять, Амадис Дуду стал прыгать в длину; после очередного прыжка он приземлился кондуктору прямо на живот, тот взвился так, что головой достал до крыши автобуса, а затем, словно сноп, повалился вниз и оседлал подлокотник, при этом одна его нога задержалась на сиденье, а вторая свисала в проход. В этот момент он заметил новую табличку, на которой было написано "Эксопотамия" и цифра "2". Бросившись к звонку, он нажал один раз, но держал кнопку довольно долго; автобус затормозил. Кондуктор поднялся и с небрежным видом занял свое привычное место, то есть сзади и слева, у шнура, однако боль в животе не позволяла ему принять до конца величественную позу. Амадис с легкостью пробежал по проходу и спрыгнул с подножки. Здесь он столкнулся с водителем, который вылез из кабины, чтобы выяснить, что происходит. Тот посмотрел на Амадиса.

— Наконец хоть кто-то решился позвонить! Сколько же времени для этого потребовалось!

— Да уж,— сказал Амадис.— Проехали мы немало!

— Черт побери! — не унимался водитель.— Каждый раз, когда я за рулем 975-го маршрута, никто никогда не звонит, и я всегда еду, ни разу не остановившись. По-вашему, это — работа?

За спиной водителя Амадису подмаргивал кондуктор и хлопал себя по лбу, давая знать, что продолжать разговор бесполезно.

— Может быть, пассажиры забывают об этом? — сказал Амадис, заметив, что водитель ждет его ответа.

Водитель проворчал:

— Как видите, нет. Вы же позвонили! Вся беда...

Он склонился к уху Амадиса. Кондуктор почувствовал себя лишним и с напускным пренебрежением отошел в сторону.

— ...в этом кондукторе,— пояснил шофер.

— Неужели? — удивился Амадис.

— Он не любит пассажиров. Делает все, чтобы мы ехали пустыми, и при этом никогда не звонит. Я-то уж знаю!

— Верно,— заметил Амадис.

— Понимаете ли, он — сумасшедший,— сообщил водитель.

— Пожалуй...— пробормотал Амадис.— Мне он тоже показался странным.

— В Компании они все ненормальные!

— Меня это ничуть не удивляет!

— Но только я выше их! — сказал водитель.— В стране слепцов и одноглазый — король! У вас есть нож?

— Перочинный.

— Одолжите!

Амадис протянул ему нож. Водитель, открыв большое лезвие, с силой всадил его себе в глаз. Затем повернул лезвие. Ему было очень больно, и он громко кричал. Амадис испугался и бросился наутек, прижав локти к туловищу и как можно выше поднимая колени: не стоило в этот момент пренебрегать возможностью заняться зарядкой. Отбежав за деревья, он оглянулся. Водитель сложил нож и сунул его себе в карман. С места, где стоял Амадис, было видно, что кровь перестала течь. Все было сделано очень аккуратно, и на глазу уже красовалась черная повязка. По автобусу взад-вперед расхаживал кондуктор, и Амадису было видно, как он посматривал на часы. Водитель сел на свое место. Кондуктор, выждав несколько секунд, опять посмотрел на часы и несколько раз подряд дернул за шнур; его напарник понял, что автобус полон, и тяжелая машина отъехала под рев мотора; Амадис увидел искры, рев мотора стал затихать и вскоре вовсе умолк; к этому времени автобуса уже не было видно, а он добрался до Эксопотамии, не истратив на дорогу ни единого билета.

Он пошел дальше, не решаясь задерживаться на остановке — ведь кондуктор мог вспомнить, что он не оплатил проезд, а ему очень уж хотелось сберечь свои деньги.

Б

В комнату прокрался капитан жандармерии, бледный как смерть (он опасался получить пулю).

Сквозь сон до Клода Леона[1] долетел звонок будильника, и он проснулся, чтобы внимательно выслушать его. Осуществив задуманное, он тотчас же уснул и окончательно проснулся пять минут спустя. Взглянув на светящийся циферблат будильника, он понял, что уже пора, и сбросил с себя одеяло; оно сразу же заботливо прикрыло ему ноги и принялось опять обвивать его тело. Было темно, и даже треугольник окна не выделялся на фоне стен. Клод приласкал одеяло; оно прекратило всякое движение и позволило ему подняться. Он сел на край кровати и протянул левую руку, чтобы зажечь лампу на тумбочке; в очередной раз убедившись в том, что она находится от него справа, он протянул правую руку и, как всегда по утрам, ушиб ее о спинку кровати.

— Я ее когда-нибудь отпилю! — процедил он сквозь зубы.

Однако зубы неожиданно разомкнулись, и голос прозвучал во всю мощь.

"Черт! — подумал он.— Так я разбужу весь дом!"

Прислушавшись, он все же обнаружил, что ничего не произошло, и равномерное дыхание пола и стен успокоило его. За шторами уже начинал сереть рассвет... Наступало бледное зимнее утро. Клод Леон вздохнул, а его ноги нащупали тапочки у кровати. Он с трудом поднялся. Сон тяжело выходил из расслабленных пор его тела, издавая при этом очень тихий, похожий на писк мыши во сне, звук. Он подошел к двери, но прежде чем повернуть выключатель, развернулся лицом к шкафу. Вчера вечером, скорчив зеркалу гримасу, он резко выключил свет, и теперь, прежде чем идти на работу, ему хотелось увидеть это отражение. Он решительно включил свет. Вчерашнее отражение было еще на месте. Увидев его, Клод громко расхохотался, а отражение медленно растаяло при свете, уступив место новому, сегодняшнему Леону, который, повернувшись к своему отражению спиной, пошел бриться. Он торопился, чтобы прийти на работу раньше шефа.

К счастью, он жил недалеко от Компании. Зимой — к счастью. А летом дорога становилась чересчур короткой. Ему надо было пройти ровно триста метров по улице Жака Лемаршана[2]. В 1857—1870 годах он инспектировал контрибуции, а прославился тем, что геройски защищал воздвигнутую от пруссаков баррикаду. В конце концов они ее взяли, подойдя с тыла; бедняга, не имея пути к отступлению, дважды выстрелил себе в рот из винтовки Шаспо, кроме того, при отдаче ему оторвало правую руку. Клод Леон обожал подобные истории и в ящике своего рабочего стола прятал полное собрание сочинений доктора Кабанеса[3], переплетенное в черный коленкор, придававший ему вид бухгалтерских книг.

От холода красные ледышки потрескивали на тротуарах, а женщины пытались спрятать ноги под короткие юбки из бумазеи. Проходя мимо, Клод бросил вахтеру "Здравствуйте!" и боязливо приблизился к решетке лифта производства "Ру-Консилибюзье", у которой уже ожидали три секретарши и один бухгалтер. Клод приветствовал всех вежливым жестом.

— Здравствуйте, Леон,— сказал шеф, открывая дверь.

Клод вздрогнул и поставил большую кляксу.

— Здравствуйте, господин Сакнуссем[4]! — пролепетал он.

— Разиня! — проворчал тот.— Постоянно кляксы!..

— Простите, господин Сакнуссем, но...— произнес Клод.

— Сделайте так, чтобы она исчезла!..— приказал Сакнуссем.

Клод склонился над кляксой и принялся усердно ее вылизывать. Чернила были на вкус горькими и воняли тюленьим жиром.

У Сакнуссема было превосходное настроение.

— Вы читали сегодняшние газеты? Веселые времена готовят нам конформисты, верно?..

— М... да... господин,— пробормотал Клод.

— Вот мерзавцы! — воскликнул шеф.— Ох, пришло время быть настороже... Вы ведь знаете, они все вооружены!

— А?..— выдавил Клод.

— В дни Освободительства все это видели,— сказал Сакнуссем.— Они вывозили оружие просто грузовиками! А порядочные люди, вроде нас с вами, безоружны.

— Конечно...— подтвердил Клод.

— У вас тоже нет оружия?

— Нет, господин Сакнуссем,— сказал Клод.

— Вы могли бы достать мне револьвер? — ни с того ни с сего спросил Сакнуссем.

— Ну...— замялся Клод,— может, через двоюродного брата домовладелицы... Ох... не знаю...