Борис Виан – Осень в Пекине. Рассказы (страница 5)

Клод почесал затылок.

— Это запрещено,— объяснил надсмотрщик.

— Она мне нужна не для того, чтобы повеситься,— сказал Клод.— Я давно бы уже это сделал, ведь у меня остались помочи!

Надсмотрщик взвесил этот аргумент.

— Я могу вам достать десять-двенадцать метров за двести франков. Не больше того. Я и так рискую!..

— Хорошо,— сказал Клод.— Можете взять деньги у моего адвоката. Несите веревку!

Надсмотрщик порылся в кармане.

— Вот она,— сказал он и протянул небольшой моток достаточно прочного шпагата.

— Спасибо,— поблагодарил Клод.

— Что вы собираетесь с ней делать? — спросил надсмотрщик.— Без глупостей, надеюсь?

— Повеситься,— сказал Клод и рассмеялся.

— Ах, ах!..— заахал во все горло надсмотрщик.— Как это глупо, ведь у вас же есть помочи!

— Они совершенно новые,— сказал Клод.— И могут от этого испортиться.

Надсмотрщик посмотрел на него с восхищением:

— Ловко вы все провернули, должно быть, вы — журналист.

— Нет, но все равно спасибо.

Надсмотрщик направился к двери.

— Так за деньгами обратитесь к адвокату,— напомнил Клод.

— Хорошо,— сказал надсмотрщик.— Надеюсь, без дураков?

Клод утвердительно кивнул, и в двери тихо щелкнул замок.

Сложенный вдвое и перекрученный шпагат получился длиной метра в два. Этого было вполне достаточно. Став на кровать, он мог обвязать его вокруг вертикального прута оконной решетки. Отрегулировать длину было значительно сложнее — ведь ноги не должны были касаться пола.

Клод натянул шпагат: выдержит. Он встал на кровать, ухватился за выступ стены и дотянулся до решетки. С трудом ему удалось привязать шпагат. Он сунул голову в петлю и бросился в пустоту. Что-то хлестнуло его по шее. Шпагат оборвался. Он приземлился на ноги вне себя от ярости.

— Какой мерзавец этот надсмотрщик! — громко произнес он.

В это время надсмотрщик открыл дверь.

— Ваша веревка — дрянь! — сказал ему Клод Леон.

— Мне все равно,— бросил надсмотрщик.— Ваш адвокат мне уже за нее заплатил. Сегодня у меня есть сахар по десять франков за кусок, хотите?

— Нет,— буркнул Клод,— у вас я больше ничего не попрошу.

— Это мы еще посмотрим,— сказал надсмотрщик,— месяца через два-три... да и то это много, не пройдет и недели, как вы начнете думать иначе!

— Возможно. И тем не менее, ваша веревка — дрянь!

Он дождался, когда надсмотрщик вышел, и решил использовать помочи. Они были из кожи, переплетенной с резиной, и совершенно новые. Эта покупка стоила ему двух недель экономии. Их, пожалуй, можно растянуть на метр шестьдесят; он вновь взобрался на кровать и крепко привязал их к решетке. На другом конце помочей он сделал петлю и сунул в нее голову. Вторично он бросился вниз; помочи растянулись, и он мягко приземлился у окна. Но тут решетка оторвалась и, словно гром, свалилась ему на голову. Перед глазами закружились три звездочки.

— Мартель!..

Он сполз по стене и сел на пол. Голова ужасно разбухла от гудевшей в ней кошмарной музыки, а с помочами не случилось ровно ничего.

Аббат Птижан гарцевал по коридору тюрьмы, а надсмотрщик не отставал от него ни на шаг. Они играли в классы. Доскакав до камеры Клода Леона, аббат Птижан поскользнулся на куче, оставленной девятихвостой кошкой, и описал полное сальто в воздушной атмосфере. Его сутана распахнулась, обнажив такие же крепкие, как у Лои Фуллер, ноги, а стражник, обойдя вокруг, из уважения снял фуражку. Затем аббат с грохотом повалился на пол, а надсмотрщик тут же уселся ему на спину.

— Попались! — сообщил надсмотрщик.— За вами выпивка!

Аббат Птижан признал это без особого восторга.

— Только без шуток! — продолжал надсмотрщик.— Подпишите расписку!

— Не могу же я ее подписать, лежа на животе! — возразил аббат.

— Ладно, поднимайтесь...

Вскочив на ноги, аббат громко хохотнул и бросился вперед. На пути возвышалась довольно крепкая стена, и надсмотрщик без труда удержал его.

— Вы — мошенник,— заявил он.— Подписывайте бумагу!

— Давайте договоримся,— предложил аббат.— Может, индульгенцию на две недели?

— Не пойдет,— ответил надсмотрщик.

— Ладно...— сказал аббат.— Давайте, я подпишу.

Надсмотрщик вырвал из своего блокнота лист с заранее заготовленным текстом и протянул аббату карандаш, а тот, поставив подпись, подошел к двери Клода Леона. Ключ вошел в скважину замка, который, придя от этого в восторг, открылся.

Клод Леон размышлял, сидя на кровати. Сквозь окно проникал солнечный луч и, преломившись, терялся в параше.

— Здравствуйте, отец мой! — сказал Клод, увидев вошедшего аббата.

— Здравствуй, мой маленький Клод!

— С моей мамой все в порядке? — спросил Клод Леон.

— Конечно,— ответил Птижан.

— Меня недавно осенило,— сказал Клод, ощупывая макушку.— Потрогайте.

Аббат потрогал.

— Черт!..— вырвалось у него.— Ну и отметило вас...

— Слава Господу! — сказал Клод Леон.— Я хотел бы исповедоваться, чтобы предстать перед Создателем с чистой душой.

— ...словно вымытой мылом!..— следуя католическому обряду, хором произнесли они и осенили себя самым что ни на есть классически крестным знамением.

— Однако пока никто не собирается вздергивать вас на дыбу,— заметил аббат.

— Я убил человека,— сообщил Клод.— Да еще велосипедиста!

— У меня есть для вас новость,— сказал аббат.— Я виделся с вашим адвокатом. Этот велосипедист был конформистом.

— Тем не менее я его убил,— повторил Клод.

— Но ведь Сакнуссем согласился дать показания в вашу пользу!

— Я не желаю этого,— сказал Клод.

— Сын мой,— продолжал аббат,— вам должно быть известно, что этот велосипедист был врагом нашей нелепой апостолической Святой Матери Церкви...

— Когда я его убивал, на меня еще не снизошла благодать,— ответил Клод.

— Чепуха! — заверил аббат.— Мы вытащим вас отсюда.

— Не хочу! Я собираюсь стать отшельником! А где, как не в тюрьме, для этого лучшие условия?

— Отлично! — сказал аббат.— Если хотите стать отшельником, завтра же вы выйдете отсюда. У епископа превосходные отношения с директором тюрьмы.