Борис Тененбаум – Гений Зла Муссолини (страница 17)

Он-то и командовал отрядом, который похитил Маттеотти. Убивать его вроде бы не собирались, но как-то вот увлеклись, а скоординировать свои действия с государственной полицией ни им, ни их начальству в голову не пришло. Все это дело — с узнаваемым автомобилем, брошенным где попало телом, кучей оставленных следов — было обставлено настолько по-любительски, что просто диву даешься.

И продолжение тоже было «чисто итальянским».

Думини никого из начальства не выдал, получил срок в пять лет и через не слишком долгое время был выпущен. В тюрьме его почему-то не убили — скорее всего по непростительной небрежности.

Это обнаружилось, когда он вышел на волю и явился в канцелярию Муссолини — требовать денег.

Его опять арестовали, подержали немного в тюрьме, а потом назначили государственную пенсию в 5000 лир в год и отправили в итальянскую колонию в Сомали, от греха подальше. Там его арестовали опять — и тут он выложил на стол козырную карту. Думини представил убедительные доказательства того, что все известное ему о «деле Маттеотти», во-первых, записано на бумагу, во-вторых, эти бумаги хранятся у его нотариуса в США.

В итоге его не только отпустили, но и увеличили пенсию до 50 тысяч лир в год. А еще сделали разовый подарок, вручив 125 тысяч лир — «на обзаведение». На эти деньги он купил себе виллу в Итальянской Ливии и пообещал больше не беспокоить.

Видимо, решил, что от добра добра не ищут.

IV

Кризис улегся далеко не сразу. Муссолини снова пришлось маневрировать. Раскол наметился даже внутри фашистской партии — идеалисты никак не хотели понимать, почему грехи руководства должны ложиться на репутацию всего движения. Они хотели «чистки рядов» — и она действительно началась, вот только работала в обратную сторону.

Композитор Артуро Тосканини, который в 1919 году вступил было в ряды новой партии, к 1922-му так в ней разочаровался, что отказывался дирижировать при исполнении «Джовинеццы».

Идеалисты уходили — их сменяли другие люди.

Влияние «расов», с их частными армиями, в результате кризиса только выросло — Роберто Фариначчи совершенно открыто защищал Думини. И вообще держался того мнения, что расстрел нескольких тысяч человек очень оздоровил бы обстановку.

Ну, так далеко Муссолини не пошел, но все больше и больше склонялся на сторону боевого крыла своей партии. В августе 1924-го он призвал делегатов съезда фашистов не стесняться жестокости — она необходима, без нее ничего не достигнешь.

«Фашизм, — сказал Муссолини, — нуждается в людях, на которых можно положиться».

Эти люди его и в самом деле поддержали — но не бесплатно. В ноябре 1942 года генерал Де Боно был смещен со своего поста шефа итальянской полиции[57] — и заменен на Итало Балбо.

Шаг был опасным — Муссолини отдавал полицию в руки очень способного и очень честолюбивого человека, но делать было нечего. По-видимому, он надеялся отыграться позднее.

Дело в том, что Бенито Муссолини пришел к выводу, что само по себе наличие парламента становится ему нежелательным. Действия сквадристов по устрашению всякой возможной оппозиции шли вплоть до декабря 1924-го — и приостановили их только в Риме. Туда ожидался наплыв иностранных корреспондентов в связи с заседанием совета Лиги Наций. Муссолини, которого уже стали называть вождем — «дуче», добился того, чтобы заседание проходило в Риме.

Его сжигала жажда признания и престижа.

Анатомия диктатуры

I

30 декабря 1924 года все префекты Италии получили циркуляр из Рима, обязывающий проследить, чтобы депутаты парламента, разъехавшиеся на рождественские праздники по домам и пребывающие ныне в подотчетных префектам городах и весях, непременно вернулись в столицу. Ибо 3 января 1925 года премьер-министр намерен произнести важную речь, и необходимо присутствие всего парламента.

Вряд ли циркуляр был так уж необходим — слухи о «важной речи» уже широко разлетелись. 2 января — совершенно неофициально — было сообщено, что Муссолини ровно в 9.00 утра встретился со специалистом по Данте.

Оказывается, глава правительства каждое утро непременно читает какое-нибудь «Canto»[58] великого поэта Италии — а вот 2 января он изменил своему обыкновению, потому что ему припала охота поговорить о прозе Данте — о ее глубине и элегантности. Для особо непонятливых пояснялось, что в исторической речи, намеченной на 3 января, дуче народа Италии взял стиль Данте за образец.

Речь началась с сурового осуждения депутатов-социалистов, бойкотирующих заседания парламента. Далее оратор, охарактеризовав себя как «человека достаточно разумного, уже неоднократно доказавшего и свою храбрость, и полное презрение к материальным благам», сказал, что если бы он захотел учредить всякие там «сека», то он давно бы это сделал — честно и открыто.

Конечно, делать ничего подобного он и не помышлял, но сейчас, в присутствии всей ассамблеи и всего итальянского народа, он заявляет, что берет на себя всю моральную, политическую и историческую ответственность за все, что произошло в Италии, и за все, что происходит сейчас.

Потому что все происходящее есть результат сложившегося в стране нового политического климата, а климат этот создан фашистским движением. Следовательно, будет только логично, если Бенито Муссолини, вождь и основатель этого движения, примет тяжкий груз ответственности на свои плечи.

И добавил:

«Когда две непримиримые силы сталкиваются в борьбе, единственным решением тоже является сила».

Слова не разошлись с делом.

Уже 12 января король Виктор Эммануил одобрил новый состав кабинета. Собственно, согласно конституции у него и не было другого выхода — но конституция теперь трактовалась вполне произвольно, и на свет появлялись совершенно удивительные комбинации.

В принципе, случалось, что премьер-министр, формируя кабинет, брал себе и еще какой-нибудь портфель — скажем, министра иностранных дел.

Но в январе 1925 года Муссолини побил все мыслимые рекорды.

Он стал премьер-министром Италии, министром иностранных дел Италии, военным министром Италии, министром Военно-морского флота Италии, а уж заодно — и министром авиации Италии.

Потом окажется, что и это не конец: в 1926 году Муссолини возьмет себе Министерство корпораций, в 1928-м — Министерство колоний, а в 1929 году — Министерство общественных работ. К этому надо прибавить и пост министра внутренних дел, который после короткого перерыва он вернет себе в 1926 году. Но это все — дело будущего. А сейчас, в январе 1925-го, имелись куда более насущные дела, чем коллекционирование должностей.

Надо было задавить прессу.

II

Официально цензура введена не была и никакие газеты не запрещались — даже коммунистическая «l’Unita»— «Единство». Но полиция конфисковывала выпуски газет — например, та же «l’Unita» в течение 13 дней — с 3 по 16 января 1925-го — изымалась из обращения 11 раз. По непонятной причине — видимо, с целью соблюсти видимость беспристрастия — забирались выпуски и мелких фашистских газет, таких, как «Impero», но главным результатом было то, что из обращения исчезло 4 миллиона экземпляров ежедневных газет.

Остались только те 300 тысяч, которые издавались фашистами.

Короля потом упрекали в том, что он ничего не сделал, но упреки, право же, были напрасны. Обвинять следовало не короля, а уж скорее всю Италию. 16 января в парламенте было выдвинуто предложение осудить происходящее, но «за» проголосовало только дюжины три отважных депутатов, решившихся на столь безнадежное дело.

Правда, среди них были такие авторитетные люди, как бывшие премьер-министры Саландра, Нитти и даже Джолитти, но их уже никто не слушал. Причем «не слушал» — в совершенно буквальном смысле слова: свист и шум в палате стоял такой, что речей освистываемых было уже и не слышно.

Муссолини проигнорировал оппозицию. Он сказал, что она бессильна, и в качестве наглядного доказательства этого факта предложил парламенту утвердить единым блоком 2364 декрета правительства. Что и было проделано — и не то что без обсуждения, а даже и без формального представления текстов.

Читать их было все равно некогда.

Парадоксальная вроде бы мысль — «парламент — не место для дискуссий» — как-то незаметно показалась самоочевидной.

В феврале 1925 года последовало назначение Фариначчи на пост секретаря фашистской партии. Человек он был бессовестный и жестокий, и потому-то Муссолини его и назначил. Требовалась «чистка рядов» — из партии изгонялись все, кто сомневался, и оставались те, кто признавал «железную дисциплину военных траншей» и не обсуждал приказы вождя.

В порядке компенсации влиятельные фашисты получали государственные посты.

Делалось это обычно так — человек вроде Итало Балбо получал назначение на пост заместителя министра в то министерство, где министром значился сам Муссолини. Таким образом, на назначенного ложилась вся повседневная деятельность по управлению целой отраслью бюрократической машины страны, с немалой властью, прекрасным жалованьем, изрядной свободой в увеличении этого жалованья, в придачу к прямому доступу к дуче — но без официального министерского титула. И всякому было понятно, что заменить зам. министра куда легче, чем сместить министра.

Оставался, конечно, вопрос: почему они на это соглашались?