Борис Сопельняк – Рядовой Рекс (страница 65)
Вдруг Парменыч соскочил с топчана:
– Ах ты господи! Вот беда-то! Ввел ты меня в грех, Шерстнев. Сколько раз давал зарок не спорить с тобой, а тут разболтался… Трезорка! Трезорушка! Ну что ты? Ну что с тобой? Я сейчас. Я мигом!
Парменыч бросился к сундуку, выхватил коробку со склянками, но никак не мог найти нужную. А Трезор как-то странно вытянулся, вывалил язык и мелко-мелко дрожал. Наконец Парменыч нашел пузатый флакон и прямо из него плеснул Трезору в пасть. Тот сразу обмяк, свернулся в комок, длинно, со всхлипом вздохнул и сразу уснул.
– Вот беда-то! – сокрушался Парменыч. – Прицепилась болячка и житья не дает.
– А что с ним? – спросил Шерстнев.
– Кабы знал доподлинно… А то ведь все по-разному. Эх, да что там, все под богом ходим! А жить-то ох как хочется! Всем – и зверю и человеку.
Парменыч горестно примостился на краешек топчана. А Шерстнев покряхтел, повозился и с уже знакомой подчеркнуто бодрой интонацией сказал:
– Будем считать, что повестка дня исчерпана. Матрос ушел на охоту, Трезорка спит, пора и нам на боковую. Тем более что утром надо успеть на катер. Моторку я оставляю, так что подбросите до пристани – и будьте здоровы!
С восходом солнца мы уже сидели в лодке. Отвезли на пристань Шерстнева и понеслись в сторону Степанова болота.
– Озеро проскочим, – гудел Парменыч, – Ёршугой пойдем. Только вот больно тихо. Не нравится мне. Ветерок бы…
– Ну да! Чтобы перевернуло? – возмутился я.
Вдруг лодка закрутилась, заметалась. Куда ни сунься – лед.
– Что я говорил?! Намерзло за ночь-то. Ветерок бы…
– А может, попробуем? Потихоньку. Лед вроде не очень толстый.
– Оно, конечно, можно, – поскреб затылок Парменыч. – Только бы лодку не пропороть. Тонуть-то вместе с ней… Ладно, давай-ка на корму. Вот. Ледокол что надо. «Челюскиным» назовем? Ну, лошадушки, сколько вас в моторе-то? Двадцать? Н-но!
Парменыч прибавил газу, и лодка полезла на лед. Он ломался вяло, с хрустом, норовя проткнуть алюминиевые борта «ледокола». Но все обошлось, и часа через полтора мы пристали к берегу.
– Сороку видишь? – сразу же спросил Парменыч.
– Где? На березе, что ли?
– Первым выстрелом спугни, а вторым сними.
Это я проделал играючи. Еще бы, первый разряд по стендовой стрельбе!
– Ты смотри! – удивился Парменыч. – Стрелять, однако, умеешь. Сбить сороку – это даже у Шерстнева не всегда выходит… А вообще-то на сороку заряда не жалей. Зловредная, скажу тебе, птица: утиные яйца лузгает, как семечки.
Осмелевший от похвалы, я решился задать вопрос, который уже много лет мучает всех вологодских охотников.
– Парменыч, ты Шерстнева давно знаешь?
– Мы с ним, парень, вместе воевали. В одной роте. Снайперами были, – строго ответил егерь.
– А чего же тогда зовешь по фамилии? Шерстнев да Шерстнев. Ведь ни одна душа не знает, как его зовут.
Парменыч сел на пень, поджал ноги и зашелся в беззвучном хохоте. Минут пять он не мог разогнуться и только вытирал ручьи слез.
– Уж больно знатное у него имя, – простонал наконец Парменыч. – Аполлон! Может, слышал, бог такой был… Аполлон Федотыч Шерстнев! Мы его Антоном звали, а когда к ордену представили – раскрылось. Генерал у нас был, по фамилии Туча. Он так и сказал: «Раз у лучшего снайпера полка божественное имя, пусть похлопочет у бога войны, чтобы допустил быстрее, до Берлина». Неделю Шерстнев ходил туча тучей, а потом взял с меня клятву ни под каким видом не раскрывать его имя… Ты уж, Андрюха, помалкивай, не подводи старика. А то не сносить нам головы. Обоим.
– Ладно, чего уж там, – буркнул я, польщенный доверием.
– Ну, потопали! – поднялся Парменыч. – Покажу наши угодья – и назад. Надолго мне отлучаться нельзя: уж больно Трезорка скучает.
Долго мы ходили по лесу. А в воздухе носились такие запахи, что голова шла кругом. Дунет из сосняка – даже в ушах звенит от густого хвойного духа. Потянет с озера – острая, почти морская свежесть покалывает виски. Но надо всем царил запах багульника.
Протоки, старицы и бочажины кишели птицей. Той самой, которую мне предстояло защищать. Первый раз я смотрел на красавцев селезней, важных гусей и царственных лебедей без желания поднять ружье. Парменыч рассказывал, кто где строит гнезда, как высиживает птенцов, кто эти гнезда разоряет… А я слушал, смотрел и с удивлением чувствовал, как во мне пробуждаются чуть ли не отцовские чувства к этой живности.
Как-то я целый час наблюдал за журавлиной парой. Я видел, как чинно вышагивали они по болоту, как строили гнездо, слышал их нежное курлыканье… Это было утром. А вечером журка метался над островами и кричал так тревожно и тоскливо, что сердце сжималось. Куда девалась его подруга, мы не знали, но оба потянулись к ружьям: днем мы слышали несколько выстрелов, но решили, что кто-нибудь лупит по сорокам… С полчаса метались по узким протокам, пока не выскочили на озеро. Тихо. Пустынно. И только у противоположного берега движется черная точка.
– Дай бинокль, – обернулся я к Парменычу.
– Держи.
– Вижу! Парменыч, вижу! В лодке трое… У-у, гады, заметили. Удирают!
– Не уйду-ут! – сквозь зубы процедил Парменыч.
Мотор звенел. Я не отрывался от бинокля. До берега метров пятьдесят, а браконьеры выскочили из лодки и по колено в воде бежали к кустам. Один тащил ружья, другой – что-то завернутое в сети, а третий – десятка полтора уток и… журавлиху.
– Уходя-ат! – завопил я и пальнул в воздух.
– Догони-им! – Парменыч зарядил ружье картечью.
Мы с ходу врезались в отмель и выпрыгнули из лодки. Браконьеры уже в кустах, а мы – на открытом месте. Шлепнуть нас – пустяковое дело. То ли браконьеры были трусоваты, то ли судьба хранила, но выстрелов не было.
– Заходи слева! – прохрипел Парменыч. – Там обрыв. Прикроешься. Ложи-и-ись!!!
Я плюхнулся в воду, а где-то сзади стеганула дробь.
– К обрыву! – кричал Парменыч. – Отрезай от леса!
Я кинулся к крутому берегу, а Парменыч перебежками несся прямо на кусты. Когда до берега оставалось метров десять, я почувствовал что-то неладное – по ноздрям ударил запах бензина. «А-а, в сетях была канистра», – догадался я.
И в тот же миг сплошной стеной огня полыхнули кусты. Парменыч выскочил на сухую траву, но она тоже горела. Я метался около кустарника. Парменыч топтал траву… А огонь набирал силу. Ветер, как назло, дул в сторону леса.
– Всё! Ушли! – чертыхнулся Парменыч и бабахнул из обоих стволов сквозь стену огня.
– Черт с ними!.. А лес?! Вдруг они вылили не весь бензин!
– Ломай лапник! Сбивай огонь!
Мы выломали по паре молодых елок и кинулись на огонь. Сухостойный кустарник горел весело, с потрескиванием. Золотые змейки вились и низом, по прошлогодней траве… Сначала мы пробили коридор до леса. А потом начали шлепать елками с таким остервенением, что вскоре не осталось ни огонька.
Пожар потушили. Но браконьеры ушли… Обгорелые, чумазые, мы брели к моторке, а над нами всё кружил и кружил одинокий журавль.
– Да замолчи ты, бога ради! – не выдержал Парменыч. – И так сердца не хватает, а тут еще ты… со своими стонами.
Когда сели в лодку, Парменыч достал фляжку, отпил и протянул мне.
– Хлебни. Как-никак сегодня твое боевое крещение.
– Если б поймали… – уныло протянул я.
– Ничего, еще наловишься. С души воротить будет от этих ублюдков…
– К стенке их надо! – горячился я. – Он же в меня стрелял! Ну ладно, я тоже с ружьем. А зачем поджигал лес? Лес-то при чем?! Журавлиха что ему сделала? Нет, ты, Парменыч, ответь! Ты здесь всех знаешь. Откуда они берутся, эти выродки?!
– Откуда? – криво усмехнулся Парменыч. – А откуда берутся пауки, змеи, грибы-поганки и ядовитые травы?.. Не знаешь? И я не знаю. Но ты заметь: каких грибов больше – хороших или плохих? Хороших. На каждого паука или там змею – тысяча полезных и приятных зверушек. Так и у людей: не выметешь из какого-нибудь угла мусор – и полезли всякие мухоморы и прочие гады… Ты спрашиваешь, зачем браконьер лес поджег да в тебя стрелял? От страха. Но боится он не суда, а самосуда – природа все предусмотрела и на каждую змею завела ежа. Сколько гадюка ни жалит, а ежиных зубов не миновать. Ты думаешь, откуда пословица: «Сколько веревочке ни виться, а конца не миновать»? Отсюда же, от того самого ежа, который ждет свою змею. Вот они и бесятся – что змеи, что браконьеры или другие гады: конец-то свой они знают и, стало быть, спешат побольше нагадить.
– Умные слова говоришь. Я их обдумаю. Потом. А сейчас дай мне добраться до этих… которые стреляли! – не унимался я.
– Кто ж тебе мешает? Беги лови.
– Так я же их не знаю!
– И я не знаю… Почерк, правда, знакомый – вижу руку Ерофея. Вот беда-то, – вздохнул Парменыч. – Выходит, он был не один, артель-то осталась.
– Почему ты говоришь – был? Он же тогда ушел.
– От меня-то ушел… Но был и у него свой еж… Ладно, не хотел рассказывать, да, видно, придется. Были у меня недавно гости, из милиции. Три дня дознавались, что да как. Чуть с собой не увезли, ей-богу!
– Чего им понадобилось?
– Понадобилось… Ерофея-то нашли. Туристы набрели. По ружью только и узнали. А так – почитай, один скелет да тряпки.