Борис Сопельняк – Рядовой Рекс (страница 29)

Через час Надежда Тимофеевна Дугинова жадно выскребывала из котелка кашу с тушенкой и ровным, тусклым голосом рассказывала неправдоподобно-жуткую, но абсолютно достоверную историю, которая позже вошла во все обвинительные документы против фашизма.

– Семнадцатого октября был мой день рождения. Как-никак полвека стукнуло, а отметить нечем. Вспомнила, что на дальней грядке выкопана не вся картошка. Решила хоть картохи испечь да угостить домашних. Ковыряюсь в грядках, перетряхиваю ботву. Вдруг вижу: с горки катятся мотоциклы, а за ними машины. Выскочили из них человек сто. Форма, как у вас, мышастая. С ходу начали стрелять. Люди – врассыпную. Но бежать некуда, деревня окружена. Я как упала в ботву, так и лежу. Гляжу, старик мой бежит. Куда там, догнали, веревку на шею – и на ворота. Детишки, трое младшеньких, выскочили из дома – тут же около отца пристрелили. Как я не закричала, как не бросилась с мотыгой на этих зверюг?! Окаменела, шелохнуться не могла.

А из соседней избы метнулась моя подруга, Маня Новосельцева. Прижала к груди внучонка – и к лесу. И надо же, натолкнулась на верзилу с такой же вот штукой, как у вас, – в упор прошил и внучонка, и Маню. У другой избы пятилетний Ваня Алешкин спрятался в бочке с водой. Когда кончился воздух и он вынырнул, его схватили, пристрелили и швырнули в погреб.

Потом им, видно, надоело бегать по улицам: заходили в дома, выводили во двор и тут же расстреливали – целыми семьями. Пятеро Алешкиных, шестеро Агафонкиных, семеро Масюговых, девять Кондрашовых, одиннадцать Федичкиных, тринадцать Вороновых… Я их всех знала, всех до единого. Алешкины: дед с бабкой и и трое внуков – старшему шесть, младшему един годик. Федичкины: дед с бабкой, дочки и шестеро внуков – младшему два года. Кондрашовы: тоже старик со старухой и внуки, младшему – годик.

Но это не все. Убить, оказывается, мало. Побросали расстрелянных, повешенных и раненых в погреба, загнали туда и чудом уцелевших, налили бензину, подожгли и закрыли крышки. Как же люди кричали, как плакали и молили выпустить! Особенно дети!

За что так, сыночки? Ведь горели-то дети, старики да бабы! Они-то что за грозное войско?!

– Полгода прожила я в норе. Думала, о нас забыли. Так нет же, вчера опять прикатили. Так перепахали взрывами остатки деревни, что от Большого Дуба и следа не осталось, – закончила Надежда Тимофеевна,

Потух костер. Остыла каша. Не дымились самокрутки.

Громов поднялся. Губы дергались.

– Клянемся! – сказал он. – На этих погребах клянемся! Тебе, мать, клянемся! Ванюше!!! – Его голос сорвался. – Всех передушим! Вот этими руками.

Десять танков самым малым ходом ползли по оврагу. Капитан Маралов был в первом. Местами стены оврага сходились так близко, что танку не протиснуться. Тогда комбат подавал назад и бросал тридцатьчетверку с разгону – так он стесывал края и мало-помалу продвигался вперед. Овраг петлял, забирал куда-то в сторону, но теперь иного выхода не было, кроме как утешаться тем, что чем дальше от деревни, тем меньше шансов быть обнаруженными.

Наконец овраг кончился и показалась узенькая речонка. Танкисты облегченно вздохнули: заметь их немецкий самолет, тот овраг стал бы братской могилой.

Осмотрелись. Деревенька километрах в трех справа. Местность открытая, правда, холмистая. Но вот последний километр – ровное как стол поле.

– До поля идем лощинами, – говорил Маралов. – А потом бросок! Маневрировать, менять скорость и ни в коем случае не подставлять борта. Огонь вести с остановок, прицельно, иначе их не достать. По машинам!

Вот и кромка поля. Маралов достал бинокль.

«Зашли с фланга, это хорошо, – думал он. – А вот то, что не заметил полтора десятка “пантер”, – это плохо. Ага, завтракают! Самое время подбросить горяченького».

– Ракеты! – крикнул он. – Две красные!

Начало атаки было удачным. Танки Маралова прорвались к окраине деревни, подожгли несколько «пантер» и уже разворачивались, чтобы зайти в тыл закопанным «фердинандам», но немцы вызвали авиацию.

– Маневрировать! – кричал Маралов. – Маневрировать!

Тридцатьчетверки бросались в стороны, тормозили, снова набирали ход. А за ними гонялись «мессеры», гонялись безнаказанно, прямо-таки как летом сорок первого.

– Что ж это такое?! – недоумевал Маралов. – Наши-то где? Неужто на весь фронт ни одного истребителя?

Он связался с командиром полка и доложил, что песет большие потери от авиации противника.

– Вижу, – ответил комполка. – Действуете правильно. На подходе «лавочкины».

Ревели моторы, скрежетали гусеницы, искрилась от снарядов броня, факелами вспыхивали танки.

«Хрен с ними, с коробками. Главное, экипажи целы», – подумал Маралов, заметив, что из подбитой тридцатьчетверки выскочили люди.

Один танкист горел, двое на бегу его тушили, а четвертый еле двигался, припадая на раненую ногу. И тут из-за бугра метнулась девичья фигурка. Санинструктор! Девушка подбежала к раненому, уложила на землю, перевязала и взвалила на себя. Не успела она сделать и трех шагов, как из немецкого танка резанул пулемет. Девушка споткнулась и рухнула наземь.

– Ах ты гад! Девчонок бить?!

Маралов развернул башню и в упор всадил бронебойный снаряд в плюющую огнем «пантеру». Та дернулась, замерла, а потом как-то странно подпрыгнула.

– Порядок. Рванул боезапас. Так тебе и надо!

Но по тому месту, где лежала девушка, бил пулемет другого танка.

– Механик, – свистящим голосом сказал Маралов, – видишь девчонку?

– Вижу.

– Надо на нее наехать. Не раздавить, а наехать. Нужно, чтобы она оказалась между гусеницами.

– Понял.

Тридцатьчетверка развернулась и пошла прямо на раненого танкиста и санинструктора. Когда танк замер прямо над ними, открылся десантный люк, и их втащили внутрь.

– Эх ты, разиня, – ворчал Маралов. – Куда задело-то?

– В бедро, – сквозь зубы ответила девушка.

– Дай-ка перевяжу. А то кровищи из тебя… Всю машину перемазала. Вот так. Терпимо?

– Нормально.

– Придется потерпеть. Из боя не выхожу. Огрызаются, гады. Надо врезать по зубам, как говорит один мой друг, этим… как его… антрекотом.

– Апперкотом, – слабо улыбнулась девушка.

– Точно, апперкотом! А ты откуда знаешь?

– Так ведь ваш друг – мой муж.

– Вот это да-а… Выходит, ты Маша?

– Маша. А вы – Маралов.

– Так точно, капитан Маралов. А как узнала?

– Вас… нельзя не узнать. Виктор много рассказывал. Вы же ему жизнь спасли. Он вас ищет.

Маралов посмотрел на быстро краснеющий бинт, на теряющее цвет лицо девушки, по-громовски стукнул кулаком по броне и открытым текстом рубанул в эфир:

– Выхожу из боя. Командир первой роты, принимай командование батальоном.

Вздымая пыль, танк Маралова мчался навстречу наступающим колоннам. Маралов высунулся из люка, сорвал шлем и орал безгубым ртом, спрашивая, где ближайший медсанбат. Его не слышали, но приветственно махали руками. А на дне танка в луже крови лежала младший сержант Орешникова, из которой капля по капле уходила жизнь.

Глава XVI

Когда почерневшие от усталости разведчики вернулись в расположение роты, капитан Громов доложил о результатах рейда. Выслушав сбивчивый рассказ Надежды Тимофеевны Дугиновой, которую разведчики принесли на руках, полковник Сажин, сузив глаза, сказал:

– В Большой Дуб необходим десант. Надо любой ценой сохранить погреба. Надо, чтобы весь мир узнал! – хрястнул он кулаком по столу. – Газетчиков туда, киношников. Тут где-то болтались представители союзников – их тоже в Большой Дуб. И вообще надо сообщить наверх.

Он тут же доложил командарму, а тот – командующему фронтом. Решение было однозначным: танковый полк с батальоном автоматчиков на броне просачивается в заранее пробитую брешь в войсках противника и, не вступая в бои, идет к деревне. Задача: занять круговую оборону и не дать фашистам окончательно уничтожить следы злодеяния.

В качестве проводников Громов послал взвод младшего лейтенанта Седых. Сам капитан рассчитывал хоть немного отдохнуть: трое суток без сна давали себя знать.

– Лейтенант Зуб, – позвал он, – сегодня какое?

– Четвертое.

– Четвертое – чего?

– Августа.

– Надо же, совсем все перепуталось. Я малость вздремну. За старшего – ты. Если что… – Громов так и не закончил фразу – уснул.

Через два часа лейтенант Зуб тронул его за плечо:

– Товарищ капитан, проснитесь! Комдив идет.

Громов вскочил, оправил гимнастерку и приготовился рапортовать. Но полковник Сажин только махнул рукой, дескать, не суетись, и подчеркнуто торжественно сказал:

– Собирай командиров.

Когда Громов, Ларин и Зуб вытянулись перед комдивом, он спросил: