Борис Сопельняк – Рядовой Рекс (страница 26)
– Однажды у меня такое было, – прокричал Громов. – Под Сталинградом. Тогда я вот таким же способом пытался узнать, что за девчонка вытащила меня из воды, а потом дала свою кровь.
«Нашел?» – написала Маша.
– Кого?
«Девчонку-то?»
– Нашел. Но она оказалась не девчонкой, а старой каргой, к тому же с Урала. А там народ упрямый. Сколько я бился, пока не убедил, что лучшего деда, чем я, ей не найти.
Маша со смехом обняла Виктора, уложила и, что-то приговаривая, стала подтыкать одеяло.
А чуть в сторонке сидел Рекс. Он терпеливо ждал, когда хозяин вспомнит о нем. Сам он о себе не напоминал – гордость не позволяла. Виктор совсем было задремал, как вдруг его будто толкнуло. Он открыл глаза. Маша хлопотала у стола, а прямо перед ним сидел Рекс. Он внимательно и с такой безраздельной любовью смотрел на хозяина, что Виктору стало стыдно.
«Болтать черт знает о чем и не вспомнить Рекса!» – корил он себя. Виктор потихоньку выпростал из-под одеяла руку и положил Рексу на голову. Тот благодарно моргнул. Веки сами собой опускались, ему хотелось зажмуриться и тихонько урчать от блаженства, но он чувствовал, что рука хозяина еще слаба, да и весь он какой-то не такой. Надо его стеречь. Стеречь и защищать!
Виктор все понял. Уж кто-кто, а он-то Рекса знал. Виктор легонько потрепал стоящие торчком уши. «Упругие, отметил про себя, – значит, собака в форме. Это хорошо». Потом отвернулся к стене и заснул.
Через три дня капитан Громов был на ногах. Говорил нормально, постепенно возвращался и слух. И все бы ничего, если б не предстоящий разговор с комдивом. Конечно же, Виктор знал об указе, о том, что Героя ему присвоили посмертно, понимал, что разговора об этом не избежать.
Полковник Сажин так радостно, так искренне расцеловал своего командира разведки, что у того сразу отлегло от сердца. Сажин и так и эдак разглядывал Виктора, качал головой, трогал то плечи, то грудь и приговаривал:
– Ты смотри, и вправду Громов. А я не верил. Не иначе, думаю, двойник отыскался, да такой ушлый, что обдурил и Рекса, и Машу. Нет, это все-таки Громов. Да, чтоб не маялся и не думал: необходимые бумаги в Москву мы отправили, так что словечко в скобках уберут. Подписали все вплоть до командующего фронтом и члена военного совета. Теперь дальше. Сколько думаешь отсиживаться в тылу?
– Я в принципе хоть сейчас…
– Сейчас не надо. А вот денька через три постарайся. Дивизии предстоят большие дела. Пополнение уже прибыло, но народ необстрелянный. О разведке и говорить нечего: разведки у меня нет. Поэтому даю тебе чрезвычайные полномочия: ходи по частям и подбирай себе людей – ты лучше знаешь, кого надо в разведроту. А командиры получат указание отпускать любого, кого выберешь. Это – первое… Второе. Хоть это и твое личное дело, но скажу по-отцовски: оформи отношения с Машей. Ты не представляешь, сколько она хлебнула, когда мы тебя… схоронили. Подумай и о ребенке.
– Да я хоть сейчас! Я давно ей говорю…
– Опять ты свое «сейчас». Сейчас не надо. А вот завтра зайди к начальнику политотдела. И Машу пригласи.
– Но ведь…
– Помолчите, капитан Громов, помолчите. Тьфу ты, сбил с толку. О чем это я? Ах да! Заявление о разводе она уже отправила. Причем сделала это, когда ты отлеживался под «тигром». Учти это! И помни всю жизнь. Таких женщин – раз, два и обчелся. Все понял?
– Так точно, товарищ полковник! – сияя, ответил Виктор. – Спасибо вам! Огромное спасибо!
– Да ладно уж… – добродушно заворчал комдив. – Ты мне разведроту сколоти. Чтоб была не хуже той. Да, рота была что надо, – горестно вздохнул он. – Жаль ребят, очень жаль. Но другого выхода не было. Ты это понимаешь?
Громов молча кивнул.
– Ну вот и ладно. Прощай, капитан. Через трое суток жду с докладом.
У Громова азартно загорелись глаза. В нем начал работать задремавший было механизм, который есть в каждом военном человеке: получен приказ и его надо выполнять. Начал Виктор с того, что зашел к доктору Васильеву. Тот профессионально оглядел Виктора и одобрительно хмыкнул:
– Ну что ж, недельки через три можно в строй.
– Ты что?! Какие там недельки?! Сажин приказал через три дня сформировать разведроту. От старой-то – один командир.
– Да ну тебя… – Васильев обиженно отвернулся. – Стараешься, стараешься, лечишь, лечишь – и все насмарку. У тебя же серьезная контузия. Ты хоть понимаешь, что это значит?
– Не только понимаю, но и знаю. Одна уже была. Под Сталинградом. И тоже чуть не схоронили.
– Тем более. Такие фокусы даром не проходят.
– Точно. Молодец, Коля! Свое дело знаешь. Все это даст себя знать… после победы. Так что практика врачам обеспечена. А сейчас не до этого. Ты же сам говорил, что в экстремальных ситуациях организм мобилизует все резервы и пускает их в ход. Разве может быть более экстремальная ситуация, чем война?
– В принципе ты, то есть я, прав, – потирая переносицу, рассуждал доктор. – То, что ты остался жив, провалявшись три дня в земле, а еще через три встал на ноги, к тому же ты говоришь, слышишь, – все это противоестественно, я бы даже сказал, антинаучно. Но факт есть факт. И таких фактов немало. Да, вспомнил, – хлопнул он себя по лбу. – Тебе это будет интересно. В четвертой палатке лежит какой-то разведчик. Обгорел жутко, а заживает как на собаке. Но что самое удивительное – расстраивается не из-за ожогов, а из-за того, что спалил усы.
– Фамилия? – подскочил Громов.
– Не помню. А вот Рекса привел он.
– Усатый… – напряженно вспоминал Виктор. – Так это же Седых! Старшина Седых! Золотой мужик! Где он, говоришь, в четвертой?
– Ага.
– Спасибо. Я побежал.
Громов действительно бежал, и бежал довольно уверенно.
«Порядок, – отметил про себя Васильев. – Можно в строй. От него немчура еще натерпится. А ведь если задуматься – это фантастика. Придется, видно, после войны всю медицину пересматривать».
Абсолютно голый, но так хитроумно прикрытый простыней, что она его почти не касалась, старшина Седых маялся в душной палатке.
– Братцы, – умолял он, – мне бы до ветру. Я же ходячий. Скажите, чтобы сняли этот чертов саван. Я мигом: до ближайшего куста и обратно.
Кашляюще-стонущий хохот был ответом.
– Терпи, разведка, терпи. При твоей специальности, поди, не раз приходилось вот так, особенно на ничейной, да еще зимой, – сказал пожилой артиллерист без руки.
– Не-е, – авторитетно заявил забинтованный по самые брови танкист. – Зимой они без грелки ни шагу.
– Как это – без грелки?
– А как же! Иначе нельзя. Говорят, инструкция есть: чтобы, значит, тепло из себя зря не выпускать, велено носить для нужды грелку. Сделал что надо в эту самую грелку, завинтил – и грейся на здоровье. Называется это – само…
Дальше последовало такое забористое продолжение, что вся палатка снова закашляла, застонала и заохала от смеха.
– Да ну вас, – хоть обижался, но тоже улыбался Седых. – Жеребцы перестойные…
– Это точно! – прыгая на одной ноге к выходу, подхватил сапер. – И как это ты заметил? Как догадался? Ну, голова-а! Два уха? Два. Ничего, скоро пришпилю протез, надраю ордена – и держись девчата! В Иванове и всегда-то парни в дефиците, а теперь… На, разведка, не страдай, – ловко сунул он под простыню утку. – Это только поначалу неудобно, а потом привыкнешь.
Вот так, балагуря, шутя, поддразнивая друг друга, четвертая палатка коротала длинные дни и еще более длинные, хотя по календарю и самые короткие, ночи. Громова предупредили, что там тяжелые, хоть и поправляющиеся, но тяжелые. Каково же было его удивление, когда оттуда со смехом выскочил парень на костылях с каким-то стеклянным предметом в руках, а вслед ему несся крепкий мужской хохот.
– Здравия желаю, – начал он, поднимая полог.
Смех мгновенно умолк. И вдруг в гулкой тишине раздался тонкий сип:
– К свету! Товарищ капитан, подойдите к свету.
Громов шагнул вперед.
– Если я не сплю, а вы не привидение, скажите, как меня зовут, – откуда-то из-под простыни прозвучал беспомощно-просящий голос.
Громов глянул вниз, увидел покрытое волдырями лицо и упал на колени.
– Седых! Дружище Седых! Ты что же, не узнаешь командира?
– Мой командир погиб. Пал смертью храбрых. Хоть и посмертно, но он Герой Советского Союза.
– Да жив я, жив! Уцелел каким-то чудом. Видно, за мгновение до взрыва упал на дно воронки. Взрывная волна пошла на танк, а меня засыпало. Потому и не могли найти, что воронка была под танком.
– А как же газета? Я сам читал, что посмертно.
– Ну, ошибка, Седых. Ошибка. Обещали исправить.
– Значит, это все-таки вы. Значит… Братцы, – насколько мог, приподнялся он, – это мой командир. Я его записал в покойники, а он – вот он.
– Это хорошо, – пробасил артиллерист. – По примете выходит, долго жить будет.
– А где наши? – спросил Громов. – С тобой же оставались…
– Все там, – ткнул он пальцем в крышу палатки.
– Выходит, от роты только мы и остались. Что же теперь делать? У меня приказ сформировать новую разведроту. А где брать людей?
– Найдем! Я знаю. За пятерых ручаюсь. Вместе бились на сахарном заводе. Вы только запомните: лейтенант Ларин. Он комвзвода. Парень что надо. И его ребят возьмите.