Борис Сопельняк – Багровая земля (сборник) (страница 39)

– Могло, – согласился я.

– Вот я и попросил Сухайлу сделать на моей груди разрез и наложить настоящий профессиональный шов.

– И что теперь? Что дальше? Как ты думаешь действовать?

– Как только придет сигнал от Азиза, я двинусь в путь. Сначала я должен завоевать у арабов доверие. Одного рассказа о моем чудесном спасении будет мало, поэтому я найду способ продемонстрировать свой шрам. Ни секунды не сомневаюсь, что даже самые завзятые скептики тут же падут ниц. Потом мы позволим им взорвать несколько старых школ, сжечь пару пустых складов и уничтожить предназначенный для сноса мост. А потом заманим в ущелье, где их будет ждать Джумахан.

– Так он же в лицее, – напомнил я.

– Бросил, – развел руками Рашид. – Не могу, говорит, сидеть над учебниками, когда идет война. Вернулся в свою бригаду, принял под командование батальон коммандос и бегает по горам.

– А его ученики?

– Кое-кого он взял с собой. Но только тех, кто горел жаждой мести, и не мог ни одного дня находиться за партой. Отказать им было нельзя, ребята могли бы сбежать и примкнуть к какому-нибудь отряду малишей. А так – они под надежным присмотром учителя и командира.

– Рашид, а можно задать не совсем корректный вопрос? – помявшись, спросил я.

– Валяй, – махнул рукой Рашид.

– Допустим, что все пройдет удачно.

– Никаких «допустим», – остановил меня Рашид.

– Хорошо. Вы заманите арабов в глухое ущелье, предложите сдаться, согласятся немногие, и тех, кто не сложит оружия, коммандос Джумахана отправят на тот свет. А что будут с теми, кто сложит оружие? Они попадут в Пули-Чархи? Их будут судить? Или, как граждан Египта, Ирана, Ирака и других государств, отпустят домой?

– Ни в коем случае! Ни дома, ни семьи эти наемники уже не увидят. Нам все равно, какому богу они молятся, какую носят форму, какой у них паспорт – раз пришел в Афганистан с оружием в руках, пролил кровь наших сограждан, то навсегда останешься в этой земле. Так поступали наши деды, предоставив землю для могил англичан, так будем поступать и мы!

– И долго так будет продолжаться? – не удержался я от своего «глобального» вопроса. – Прекратятся ли когда-нибудь твои рискованные рейды по душманским бандам?

– Прекратятся, – пожал на прощание руку Рашид. – Но только тогда, когда исчезнет последний душман и к нам перестанут лезть непрошеные гости – будь они из-за ближних гор или из-за далекого океана.

Чистилище

Как горестен устам

Чужой ломоть, как трудно на чужбине

Сходить и восходить по ступеням…

Данте Алигьери.

1

На стенах карты Северо-Западного побережья Франции. На столах – диаграммы, таблицы, схемы, справки. В кабинете сильно накурено, кто-то пытается открыть окно, но ему не разрешают, указав на плакат с лаконичной надписью: «Осторожно, враг подслушивает!».

– Итак, – подвел итоги затянувшегося совещания начальник штаба бригадный генерал Уолтер Беделл Смит, – подготовка вторжения в Нормандию в основном завершена. Для захвата стратегического плацдарма выделено тридцать две дивизии и двенадцать отдельных бригад. На наших аэродромах – одиннадцать тысяч боевых самолетов, в портах – около семи тысяч кораблей, транспортных и десантных судов. Но главное наше оружие не подавляющее превосходство в живой силе и технике, а внезапность. Мы провели целый ряд мероприятий по дезинформации противника и, как нам казалось, достигли успеха.

Гул мгновенно стих. Отложил трубку Эйзенхауэр[42]. Насторожился Монтгомери[43]. Кто-то, забыв прикурить, обжег пальцы, кто-то втиснул в пепельницу сигарету.

– Да, – откашлявшись, продолжил начальник штаба, – теперь у нас нет стопроцентной уверенности, что немцам неизвестен день и час начала операции «Оверлорд»[44].

– Факты? – хрустнул сломанным карандашом Эйзенхауэр. – Какие переброшены дивизии? Сколько? На какой участок?

– Армии Рунштедта и Роммеля стоят на месте[45]. Но, судя по всему, немцы решили использовать против нас живой щит.

– Живой щит? – оживился Монтгомери. – Как в Африке? Ах, Роммель, Роммель, хоть он и хитрая лиса, но я его побил – побил потому, что никогда не прибегал дважды к одному и тому же приему. В Африке он использовал наших пленных. А здесь?

– А здесь русских.

– Русски-и-их?!

– Так точно, сэр. По агентурным данным, немцы начали массовую переброску русских военнопленных из концлагерей Германии, Австрии и даже Польши. Их размещают в районе Атлантического вала; одних используют на строительстве оборонительных сооружений, других переодевают в немецкую военную форму и дают в руки оружие. Им говорят, что дома их ждет верная смерть или в лучшем случае Сибирь, а сражаясь против англо-американских империалистов, они могут стать гражданами Великого рейха.

– И что, есть желающие? – недоверчиво спросил Эйзенхауэр.

– Есть. Прежде всего власовцы. Но и не только они. Правда, желающих взять в руки оружие не так уж много, поэтому чаще всего им дают кирку и лопату. Но они в немецкой форме и их – десятки тысяч.

– Но это же… это значит, что я не могу сбросить ни одной бомбы! – вскочил генерал в форме летчика. – Вот карты, вот точки, которые я должен засыпать фугасами, а там – русские! Они же… от них ничего не останется. Одно дело – убивать немцев, и совсем другое – союзников.

– Эти точки – доты, дзоты и опорные пункты обороны бошей, – рассудительно заметил пехотный генерал. – Не превратив их в пыль, вы обрекаете на смерть моих парней.

– Но при чем здесь русские военнопленные?

– Надев немецкую форму и взяв в руки немецкое оружие, они перестают быть военнопленными. С этого момента они соратники нацистов. Не станем же мы жалеть венгров, итальянцев или румын, сражающихся на стороне бошей!

– К тому же Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию[46], – заметил начальник штаба. – Сталин считает пленных предателями, и дома их действительно ждет казнь или Сибирь. Надо отдать должное немцам – они очень умело используют этот беспрецедентный случай.

– Но ведь есть и гражданские лица, угнанные в Германию с оккупированных территорий, – снова подал голос летчик. – Я видел кинохронику: они работают на фермах, на строительстве дорог и даже на оборонных заводах. Мы не раз бомбили эти заводы, и, конечно же, среди жертв были и русские. Нас это беспокоило? Мы об этом говорили? Где была наша совесть тогда и почему проснулась сейчас?

– А как быть с теми, кто ненавидит Сталина и большевистский режим? Они надели немецкую форму, чтобы бороться не против России и своего народа, а против диктатора, – постепенно вступали в разговор всё новые и новые лица.

– Раз они враги Сталина, то и наши враги! И относиться к ним нужно так же, как и к немцам!

– И даже хуже! Они – предатели!

– Но почему? Мы же знаем, как много среди русских раскулаченных, репрессированных и едва не умерших от голода. Есть и поклявшиеся отомстить за арестованных родителей. Они – не преступники и не враги, они – правозащитники.

– Нет, нет и нет! Одно дело – борьба против режима и его главы, и совсем другое – активная поддержка вермахта, который воюет не против режима, а против народа. Недаром же Москва назвала эту войну Отечественной!

– Все это так… Но можете ли вы себе представить батальоны, состоящие из английских или американских пленных, которые бы сражались на стороне бошей? Нет? Я – тоже. Тогда почему на это пошли русские? Как хотите, джентльмены, но я в этом ничего не понимаю и не пойму, пока не поговорю с этими… бывшими русскими.

– Надо попросить Черчилля, чтобы он написал по этому поводу Сталину.

– Ни в коем случае! Это только разозлит «дядюшку Джо»[47]. А за несколько дней до начала «Оверлорда» дразнить его нельзя: он может ослабить натиск на немцев, и те перебросят свои дивизии во Францию, – решительно возразил Эйзенхауэр.

– Тогда – Молотову. Может быть, этот вопрос удастся решить на уровне министров иностранных дел? – предложил Монтгомери. – Сегодня же попрошу Идена, чтобы он связался с нашим послом в Москве.

– Прекрасная мысль. Итак, подводим, итог, – поднялся Эйзенхауэр. – Начальнику штаба: прикажите нашей агентуре во Франции и даже в Берлине в кратчайшие сроки выяснить, чем вызвана переброска русских военнопленных в район Атлантического вала. Что это – оживление приостановленных работ или «живой щит»? Это – во-первых. Во-вторых, рад был узнать, что среди моих генералов так много гуманистов. Да, мы занимаемся самым грязным и самым противоестественным делом, какое только существует на свете, – убиваем людей. Уверен, что ни один из нас не поднимет руку на человека только потому, что он немец или японец. Но если он по уши в крови? Если он убил сотни наших соотечественников и теперь на очереди остальные? Что тогда? Выяснять, каковы его идеалы и почему он взял в руки оружие? Можно не успеть. Поэтому мы должны обезвредить бандита! Сложит оружие сам – хорошо, не сложит – убьем. А каково его вероисповедание и кто он по национальности, нам абсолютно все равно: взялся за оружие, значит, враг. Если же враг не сдается, его уничтожают. Так, кажется, говорит «дядюшка Джо»? И в этом он абсолютно прав.Москва. Кабинет В.М. Молотова. 28 мая 1944 г.

– Посол Великобритании Арчибальд Кларк Керр, – доложил секретарь. – По его просьбе.

– Просите, – кивнул Молотов и встал из-за стола.

Посол Великобритании и нарком иностранных дел СССР обменялись любезностями, справились о здоровье друг друга, а потом Керр перешел на официальный тон: