Борис Сопельняк – Багровая земля (сборник) (страница 38)

– Давай вернемся в твою иранскую юность, – предложил я. – Что было после того, как ваша группа прошла проверку на «политическую зрелость»?

– Что было? – оживился Абдул. – Нас очень хвалили! Меня – особенно, наверное, потому, что мои камни летели дальше других и попадали точно в окна. А что еще нужно шестнадцатилетнему?! Стрелять я уже умел и рвался в бой. Но инструкторы отобрали сорок пять самых способных и переправили их в Пакистан. Был в их числе и я. Там мы изучали американское и зачем-то советское оружие. Гораздо позже я понял, зачем мы стреляли из «калашникова», зачем учились ругаться и командовать по-русски.

Кажется, я тоже начал кое о чем догадываться, но не перебивал словоохотливого Кабира.

– По окончании обучения была сформирована группа из трехсот шестидесяти человек. Одну половину переодели в русскую форму, а другую – в афганскую. В районе кишлака Исталеф мы перешли границу и начали боевые действия. Наш командир Гафар на русском языке приказывал взрывать школы, сжигать мечети – иногда вместе с молящимися, убивать мулл и учителей. Мы бодро отвечали «Есть!» и выполняли приказ.

С нами были теле– и кинооператоры из каких-то западных стран, – бодро продолжал Кабир. – Они во всех деталях снимали зверства «русских» и «афганских» солдат. А мы отчаянно веселились, радуясь, что весь мир получит неопровержимые доказательства этих жестокостей. Жителей некоторых кишлаков оставляли в живых, чтобы они тоже разнесли весть о том, что видели своими глазами.

– Так, с этим ясно, – остановил я его. – Но не всегда же вы были «артистами»?

– Конечно, нет. Закончив съемки, мы сбросили ненавистную русскую форму и стали громить посты и кишлаки уже от своего имени.

– Серьезные бои были?

– Были. Одно время нам здорово везло: разгромили несколько автоколонн, взорвали сто школ, взяли шестьдесят пленных.

– После допроса их отпустили домой?

– Да вы что?! Кто же отпускает пленных?! За них же, как и за убитых, деньги платят. И немалые! А нам без разницы, за убитых получать или за живых. Но так как пленных девать некуда – мы же всегда в движении, то их расстреливали. Всегда расстреливали! – подчеркнул он. – Впрочем, иногда для проформы предлагали перейти на нашу сторону. Но кому они нужны?! Им же нельзя доверять. Они поголовно либо коммунисты, либо предатели ислама. Поэтому их, без лишних слов, убивали.

– А шурави в плен попадали? – с трудом сдерживая гнев, спросил я.

– Нет, шурави не сдавались. Они либо стрелялись, либо подрывали себя гранатой.

– Как думаешь, почему?

– А что тут думать? Они хотели избежать мучительной смерти. В живых их все равно бы не оставили, но перед тем как убить, вырезали бы на груди звезды, выкололи глаза, вырвали ногти.

– Ты такое видел?

– Видел. Один раз, но видел, – опустил Кабир глаза. – У парня кончились патроны и он не смог застрелиться. То, что с ним сделали, – мотнул он головой, как бы стряхивая с себя жуткое воспоминание, – мерещится до сих пор.

– Ну-ну, продолжай! – потребовал я.

– Его разрезали на части. Как барана. Потом упаковали в коробку и подбросили на русский пост. Само собой, с запиской, что так, мол, будет с каждым, поэтому, пока не поздно, убирайтесь домой.

– И что, весь пост мгновенно опустел?

– Ну, да! Этой коробкой мы их только разозлили. За дувалами ведь были десантники, а они воевать умели. Кончилось тем, что они сделали вылазку и погнали нас по ущелью. На выходе из ущелья нас ждала засада. Перебили почти всех, а я чудом уцелел и оказался в Пули-Чархи.

– Ты об амнистии что-нибудь слышал? – с трудом перешел я на другую тему. – О том, что тем, кто добровольно сложит оружие, ничего не будет – ни тюрьмы, ни трибунала?

– Слышал, – кивнул Кабир. – И я слышал, и другие. Больше того, я знал людей, которые переходили на сторону законной власти.

– Их пример не заражал?

– Не заражал. Потому что за это мы мстили и полностью вырезали их семьи, всех – отцов, матерей, братьев, сестер, жен и детей.

– Их-то зачем? Они-то в чем провинились?

– Так делали во все времена, – начал мне втолковывать Кабир. – Есть такое правило: род предателя должен исчезнуть с Земли.

– Ты хоть понимаешь, что натворил?! – не сдержался я и что есть силы треснул по столу. – Понимаешь, что тебя, сукиного сына, мало – убить?! Тебя следует четверто…

«Стоп!» – остановил я сам себя.

– Последнюю фразу переводить не нужно, – обернулся я к переводчику.

– Понимаю, – опустил голову Кабир. – Я все понимаю. У меня было время подумать. Я не дурак. Конечно, я весь в крови, конечно, родственники убитых станут мне мстить, и в этом они правы. Но мне всего двадцать четыре года. Восемь лет я бегал с автоматом и не знал, что происходит в стране. Я очень рассчитываю на двадцатку. Отсюда выйду в сорок четыре, еще не стариком, – слабо улыбнулся он. – Еще можно начать жизнь сначала…

Глава восемнадцатая

Два дня я находился под впечатлением поездки в Пули-Чархи. А когда перелистал блокнот, вспомнил посещение госпиталя, детского дома, встречи с главарями банд, стало настолько не по себе, что я решил немедленно встретиться с Рашидом и спросить: «Когда же конец? Когда перестанет литься кровь?». Я понимал, что ответить трудно, но не спросить не мог.

Когда мы встретились, Рашид с нескрываемым отвращением смотрел на себя в зеркало и яростно тер редкую щетину.

– Опять? – все поняв, спросил я.

– Опять! – как о чем-то само собой разумеющемся, ответил он.

– Если не секрет, куда теперь?

– В район Герата, – неопределенно махнул рукой товарищ.

– Саидакбар с тобой?

– Он уже там, – показал куда-то за окно Рашид.

– Это и есть то продолжение операции, на которое он намекал?

– Теоретически – да, но практически… Ладно, слушай, – Рашид сел к столу. – Чай будешь?

– Буду. Только зеленый.

– Привык? – лукаво прищурился он.

Я чуть было не ляпнул насчет волков, что, мол, если среди них долго жить, то научишься по-волчьи выть, но вовремя сдержался.

– Понимаешь, – начал издалека Рашид, – из Ирана пришла большая банда: пятьсот стволов. Это тебе не фунт изюма. Самое скверное то, что она состоит целиком из арабов. Значит, внедрить туда мы никого не сможем. Но без проводников арабам все равно не обойтись. И тогда мы распустили слух, что группа Алим-хана разгромлена не полностью, кое-кто уцелел и теперь скрывается в горах. Да, забыл о самом главном! – хлопнул он себя по лбу. – Арабы шли на соединение с Алим-ханом, и весть о его разгроме застала их в пути. Короче говоря, мы решили так: сначала их, как бы случайно, найдет Азиз. Он расскажет, как были убиты почти все люди Алим-хана и как ему, а также Идрису, то есть мне, удалось спастись.

– Ты думаешь, они ему поверят? – засомневался я.

– А у них нет другого выхода! Ведь они не знают ни местности, ни расположения афганских и русских гарнизонов, ни графика движения грузовых колонн. А отсиживаться в пещерах не позволят тегеранские начальники: им ведь надо отчитываться о потраченных долларах, а единственной формой отчета являются успешно проведенные боевые операции.

– Логично, – согласился я. – И, если можно, открой, пожалуйста, окно, а то как-то душно.

– Как только Азиз выведет их из пещер, в дело вступлю я, – на ходу расстегивая рубашку, шагнул к окну Рашид.

Когда он обернулся, я буквально обмер! Левая сторона груди его была плотно забинтована, и кое-где даже просачивалась кровь.

– Что с тобой? – воскликнул я. – Ты был ранен? Чуть ли не в сердце?

– Ах, это, – загадочно усмехнулся он. – Да. И, можно сказать, что чуть ли не в сердце.

– Где? Когда? Кем? – заполошно расспрашивал я.

– Ну, если бы ты знал, кем я ранен, то очень бы мне позавидовал, – с напускной серьезностью продолжал Рашид. – Впрочем, ты этого человека хорошо знаешь.

После таких слов мне следовало бы понять или, на худой конец, почувствовать, что я являюсь объектом какого-то розыгрыша, но меня будто заклинило: бинты не бутафорские, и кровь не из клюквенного сока. Не знаю, что там выражала моя физиономия, но, судя по тому, что Рашид меня пожалел, волнение на ней нарисовалось искреннее.

– Успокойся, дружище, – похлопал он меня по плечу. – Успокойся. От таких ран не умирают, ими гордятся, а шрам носят как дорогую медаль. А нанесла мне эту рану, – сделал он театральную паузу, – Сухайла Седдик.

– Как это? – опешил я. – Сухайла? Этого не может быть! Она же врач, и ее дело – не наносить раны, а…

– А я ее попросил. Очень попросил! – с нажимом добавил он.

– Ничего не понимаю, – поднял я руки. – Сдаюсь на милость победителя. Христом Богом молю, а заодно и Аллахом, пока я не свихнулся, объясни, что к чему.

– Так и быть, – Рашид налил мне свежего чая. – Начну издалека. Согласно законам моджахед, проливший кровь за веру, пользуется особым уважением, даже большим, нежели человек, совершивший хадж в Мекку.

Мое имя арабам известно, они знают, что Идрис был заместителем Алим-хана и что моджахеды его уважали. Но куда он делся после того рокового боя? Уцелел, как и Алим-хан? Но Алим-хан пробрался в Пакистан и там своей жизнью заплатил за разгром отряда. А Идрис? И вот что я придумал. Идрис был тяжело ранен. Но, перед тем как потерять сознание, успел переодеться в форму убитого афганского солдата. Удостоверение на имя рядового Махмуда было в кармане, поэтому его отвезли в госпиталь и там знаменитая Сухайла сделала ему уникальную операцию, вернув Махмуда к жизни. Как тебе такая легенда? – остановил он сам себя. – Могло такое случиться в реальной жизни?