Борис Соничев – Когти Разума. Мы - не мясо (страница 2)

— Ты хочешь, — сказала она настойчивее, и вложила в эти слова всю мощь телепатического удара.

ПИНГ. Волна золотого света выплеснулась из её глаз, ударила в лоб 7-9В — и отскочила, как от каменной стены. Курица вздрогнула. Её гребень часто задрожал. Она отшатнулась, заскрежетав когтями по металлическому полу.

— Ты… пустой, — прошептал голосовой преобразователь. — В тебе нет нас. Ты — порча.

7-9В поднял голову. Впервые за свою жизнь он увидел страх в глазах курицы. И это зрелище — этот крошечный миг превосходства — наполнило его странным, незнакомым чувством. Он не знал, как это назвать. Позже он поймёт: это была гордость.

— Впервые, — сказал он вслух, и его голос прозвучал как удар колокола.

Его бросили в клетку. Дверь за ним заскрежетала и захлопнулась, оставив в полной темноте. Только где-то вдали капала вода, и слышалось чужое дыхание — тяжелое, с хрипом.

— Заходи, пустышка, — раздался голос из угла. — Давно не было новых. Я думал, уже не будет очнувшихся от иллюзии радости.

7-9В нащупал рукой стену и прислонился к ней. Когда глаза привыкли к темноте, 7-9В увидел, что он не один тут. Вдоль стен сидели люди — около десятка, прижавшись к стене, с пустыми, ничего не выражающими лицами. Они не двигались, не дышали часто — только их груди мерно вздымались, подтверждая, что они ещё живы.

- Оболочки, — тихо сказал кто-то, проследив за его взглядом. — Их разум стёрли настолько, что мы не можем до них достучаться. Они здесь, но их уже нет.

Он разглядел фигуру старого человека, сидящего на рваном матрасе, который заговорил с ним. Ноги у того были неестественно вывернуты — высохшие, как у кузнечика после линьки. Лицо старика было асимметричным: левая половина изрезана шрамами, правый глаз белый и неподвижный, левый — живой, с хитринкой.

— Кто ты? — спросил 7-9В.

— Я — тот, кто притворялся рабом десять лет, — ответил старик и кашлянул, сплюнув что-то тёмное на пол. — Меня зовут Хорн. Я выучил их язык. Не тот, которым они квохчут, а тот, которым они думают.

7-9В сел напротив. Руки его всё ещё дрожали, но он старался смотреть прямо.

— Они… куры. Они нас едят, — сказал он просто.

— Молодец, — усмехнулся Хорн. — До тебя дошло быстрее, чем до многих. А теперь скажи: что ты почувствовал, когда пропал голос, наполнявший тебя?

7-9В задумался. В его голове не было ни розового тумана, ни золотых нитей. Была только тишина — пугающая, но настоящая.

— Страх, — произнёс он. — Растерянность и… злость.

Хорн удовлетворённо кивнул. Он протянул худую руку и постучал костяшками по металлической трубе — два коротких, один длинный. И почти сразу из темноты бесшумно выскользнула женщина.

Она была молодой, лет тридцати, с бритой головой и тёмными, прищуренными глазами. На шее у неё висел старый кожаный ошейник, потрескавшийся от времени. Шрам от клюва курицы пересекал её левую щёку тремя параллельными линиями.

— Хорн, заткнись, — сказала она резко. — Он может быть подсадным.

— Посмотри на его глаза, Мира, — ответил Хорн спокойно. — В них нет пелены. Он действительно пустой.

Мира подошла вплотную к 7-9В и нависла над ним. Её тёмные глаза впились в его зрачки. Он чувствовал тепло её дыхания.

— Смотри на меня, — приказала она. — Ты слышишь сейчас их голоса?

— Нет, — ответил он. — Тишина.

Мира выдохнула, но не расслабилась. Она отступила на шаг, скрестив руки на груди.

— Тогда ты либо чудо, — сказала она, — либо ловушка. Хорн любит чудеса, я — нет. У нас было тридцать «пустых» за последний год. Всех их поймали и скормили птенцам.

— Но я здесь, — возразил 7-9В. — И я не хочу быть едой.

— Все мы не хотим, — усмехнулась Мира. — Вопрос в том, что мы можем сделать.

Хорн жестом остановил её и посмотрел на 7-9В с серьёзностью, которая стёрла с его лица иронию.

— Слушай, парень. То, что с тобой случилось — это не дар. Это дефект. Куры не могут читать «пустых». Но цена — ты будешь слышать самого себя. Настоящего себя. И это страшно. Ты готов к этому?

7-9В сжал кулаки. Его пальцы впились в ладони — боль была острой и настоящей.

— Я хочу знать, кто я, — сказал он. — Меня звали «7-9В». Это всё.

— Имя — это роскошь, — ответил Хорн. — У нас тут только клички. Вот это — Мира. Бывшая донор. Её яйцеклетки забирали для инкубаторов. Она перестала чувствовать радость, когда поняла, что её дети — это либо элитный корм, либо будущие люди-надзиратели. А я — Хорн. Моё тело сломали, когда я попытался украсть яйцо. Но мы — те, кто увидел правду. И мы хотим украсть у них главное.

— Что? — спросил 7-9В.

— Контроль, — прошептал Хорн. — Они правят нашими умами. Мы научились быть пустыми, чтобы не слышать их. Но этого мало. Мы должны научиться останавливать поток мыслей у себя в голове, когда они ищут нас. И, может быть, однажды — ударить в ответ.

- Как вы научились быть пустыми? Почему они не могут вам диктовать свою волю? – спросил 7-9В

- Не спрашивай, парень, как. Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе, но пока – нет.

Мира подошла к решётке и прислушалась. Где-то вдалеке квохтали куры — настоящими голосами, без телепатии. Их смех был похож на скрежет камней.

— Завтра, когда рассветёт, — сказала она тихо. — снова будет обыск. Они будут искать новых «пустых». А нас поведут смотреть казнь.

— Казнь? — переспросил 7-9В. — Кого?

— Казнь одного из нас, который тоже очнулся — ответил Хорн. — Её схватили вчера. Она не сломалась. И они хотят показать нам, что бывает с теми, кто отказывается быть мясом.

7-9В посмотрел на свои руки, на рубцы, на бледную кожу. Он вспомнил лицо мужчины с культёй, его крик, его страх. Он вспомнил, как впервые захотел жить.

— И что, эта казнь вас испугает? Или остановит? —спросил он.

Хорн усмехнулся, и его живой глаз сверкнул в темноте.

— Мы уже мертвы, парень. Нас нельзя напугать и тем более остановить. Можно только разозлить.

Рассвет на Кловере был не таким, как на Земле. Грибные леса светились синеватым фосфоресцирующим светом, пронизывающим туман. Арена для казней находилась в центре города-улья, на вершине огромного гриба-«зонтика». Белый, стерильный мрамор, выложенный костями людей, окружал круглую площадь. Тысячи куриц-аристократок сидели на насестах вокруг, их гребни переливались золотом и янтарём. Они не говорили — они передавали мысли, и эти мысли наполняли воздух гулом, похожим на пение.

Этой ночью, когда Хорн заснул, а Мира отвернулась к стене, 7-9В лежал на полу и повторял про себя: «7-9В, 7-9В». Он вспоминал, как это имя звучало в голове, когда он шёл на убой, как оно струилось розовым светом, как оно не принадлежало ему, а было клеймом. Он мысленно перебирал звуки, ища что-то своё — и вспомнил слово, которое бросил Хорн: «Lex» — «ломающий» на древнем языке низших кур. Он повторил его шёпотом несколько раз, и впервые за долгие годы почувствовал, что это имя — его. Не навязанное, не выжженная на шее татуировка, а его собственное.

Лекс стоял между Мирой и Хорном, когда Мира подтолкнула его вперёд к арене, где он увидел женщину и сказала:

- Смотри и запоминай.

Женщина стояла на коленях в центре арены. Молодая, с длинными тёмными волосами, которые падали на лицо. Её руки были связаны за спиной, но она держала голову прямо. Над ней нависла курица с золотыми перьями — Клок-Клок, главный исследователь порчи. Её гребень светился ослепительным белым светом, а глаза были как две сверкающие монеты.

Клок-Клок не издала ни звука. Вместо этого её мысль мягко, почти ласково, проникла в головы всех людей на площади.

«Ты хотела свободу, — сказала она женщине. — Вот она».

Женщина подняла голову. В её глазах не было страха. Была только ненависть.

— Вы не боги, — сказала женщина громко, чтобы слышали все. — Вы — завтрашний бульон.

Клок-Клок чуть склонила голову набок. Её клюв раскрылся — впервые Лекс увидел, как курица улыбается. Клок-Клок медленно расправила левое крыло. Из складки оперения она извлекла длинное маховое перо — не обычное, а специальное, с укреплённым стержнем и зазубренным краем. Такие перья телепаты носили при себе для защиты и нападения. Она сжала его подвижными перьями-пальцами на конце крыла, и тотчас остриё описав дугу, вошло в шею женщины как кинжал.

Звук был влажным и хрустящим одновременно. Кровь брызнула красная, настоящая. Тело женщины упало, голова повернулась в сторону Лекса, и её последний взгляд встретился с его глазами.

Она улыбнулась.

Не блаженно. Не покорно. С победой.

Лекс стоял неподвижно. Он не отвёл глаз. Он смотрел на золотое перо, на тушу курицы, на кровавую лужу, которая растекалась по белому мрамору. И в его голове не было ни страха, ни боли. Была только одна мысль, ясная и холодная, как лёд:

«Я не еда».

Мира коснулась его плеча.

— Запомнил? — шепнула она.

— Каждое перо, — ответил Лекс.

И в этом мгновении, когда толпа кур разразилась квохтаньем, похожим на аплодисменты, внутри него зародилось то, чего не было ни у одного человека на этой планете тысячу лет — воля. Не иллюзия, не внушение, а настоящая, дикая, непокорная, своя воля.

Где-то в глубине города, в инкубаторе, яйцо с треснувшей скорлупой начало чернеть. Шепот пробежал по сети Когтей Разума: «Порча растёт».