Борис Солоневич – Женщина с винтовкой (страница 3)

– Откуда выискалась? – с нескрываемым презрением ответила женщина-солдат. – Да уж, конечно, не с поганой твоей Лиговки[1], а с фронта. Такие вот дезертиры, как ты, по тылам шатаются, честных солдат задирают, а женщина на фронт пошла. Эх ты… питерское!

Очевидно, презрительная ругань из уст женщины была для мастерового особенно обидной.

– А ты што лаешься? В штаны вырядилась, так думаешь, что я тебе сдачи не дам?

– Ты кто? Ты так с фронтовым солдатом разговаривать будешь? Сопляк, сволочь тыловая! Тебе бы только таких вот подлецов, как этот штатский на броневике, слушать, а потом народ мутить? Ах, ты…

Она задохнулась от раздражения. И внезапно быстрым решительным движением она так съездила мастерового по уху, что тот полетел на землю. Солдаты в толпе одобрительно загоготали.

– Это вот по-нашенски… Вот так смазала! Ай да солдатка…

А приятели мастерового налились злобой и полезли в драку. «Солдатка», видимо, также была не прочь подраться, но я испугалась, когда увидела, что вольноопределяющийся, освободив свою руку из-под моей, полез в карман, видимо, за револьвером. На наше счастье, сбоку показался комендантский патруль, боевые инстинкты рабочих охладели, и мы четверо – «солдатка», доброволец и мы с Лидой поспешили выйти из толпы.

– Ну их к чёрту, – презрительно бросила назад солдатка, словно сожалея, что не пришлось подраться. – Совсем задурен народ. Этот вот сукин сын на броневике с толку сбил всех. А наш народ ведь такой – ему только раскачаться… «Долой войну»… И почему таких сразу же на фонарях не вешают… У нас на фронте снарядов теперь – хоть завались, снаряжения – сколько хошь. Армия в порядке – только сигнал дай. Теперь только бы и начать бить немчуру. А он поди-ж ты – «долой войну»… Предатель… Сволочь!

Всё в этой крепкой бабе (именно напрашивалось слово не «женщина», а «баба») дышало решительностью и простотой. Чувствовалось, что она повесила бы этого Ленина тут же без всяких сомнений… Не только мы с Лидой, но и вольноопределяющийся смотрели на «солдатку» с нескрываемым удивлением. Она заметила это.

– Что это вы воззрились? Русскую боевую бабу не видели, что ли, до сих пор? – Весёлая заразительная улыбка вдруг сразу скрасила её веснушчатое лицо и сделала его милым и привлекательным. – Я в солдаты с разрешения Государя Императора зачислена.

Мы шли по берегу канала, направляясь к Каменноостровскому проспекту. «Солдатка» сразу же «попала в ногу» с вольноопределяющимся и, встретив офицера, чётко и ловко отдала ему честь.

– Так что, вы теперь заправский солдат? – с любопытством спросила Лида.

– Ну, может, и не солдат, а унтер-офицер, – с комичной гордостью ответила незнакомка. – Видите – даже георгиевская «кавалеристка», – брызнула она смехом. – Этак меня в полку величают. «Кавалер ордена» – ну, а баба, значит, «кавалеристка»… Давно представлена к двум крестам[2], да вот до сих пор не получила – спор идёт, можно ли их женщинам давать. Словно кровь у нас не одна и та же – русская… – в голосе «солдатки» проскользнула обида. – Словно Императрица Екатерина не носила Георгия первой степени. Ну, теперь, может, революция обломает штабные да канцелярские мозги.

Вольноопределяющийся нахмурился, как бы что-то вспоминая.

– А простите… как вас зовут?

– Меня-то? А Марья Леонтьевна, – просто ответила она. И потом, заметив улыбку на лице всех нас, спохватилась. – А по фамилии Бочкарёва. В полку просто Яшкой зовут. Там уж и забыли, что я – баба…

– Ах, вы и есть знаменитый «Яшка»? – с внезапно оживившимся лицом повторила Лида. – Да о вас из фронта мы все слышали. Это вы на место убитого мужа поступили?

Бочкарёва с безнадёжно-шутливым видом махнула рукой. Опять её курносое русское лицо согрелось простой хорошей улыбкой.

– Насчёт меня больше треплются, чем правду говорят. Всего не переслушаешь. А только я уже два года на фронте. Два раза сурьёзно ранена.

– Разве вам не трудно на фронте? – невольно вырвалось у меня.

– Трудно, барышня? – снисходительно оглядела меня Бочкарёва. – Всё в жизни, почитай, трудно. Жить тоже трудно. А только ежели нужно – то какой может быть разговор? А мне, по совести сказать, не с немцами, а со своей солдатской братвой было труднее всего воевать!

– Как так?

– А вот отучить их ко мне с лапами лезть. Они-то все думали, раз, мол, баба, так чего и смотреть… Ну и пришлось показать им, что я не баба, а солдат, товарищ. Уж и начистила же я ихних морд – больше любого боксёра… – её заразительный смех невольно передался и всем нам. Мы все как по команде глянули на её крепкие крестьянские руки.

– Да, да… – продолжала Бочкарёва. – Спервоначалу трудно было, а потом ничего – и я, и солдаты привыкли. И теперь и совсем даже ладно живём. Я – не Машка, а – Яшка. Привыкли ребята и даже любят меня… Так по-хорошему, по-братски. Мужики, ежели их в руках держать – они ничего, не такой уж и плохой народишко…

Мы опять переглянулись и засмеялись. В этой боевой женщине было столько жизни, задора, весёлости и смелости, что, вероятно, все невольно подпадали под влияние её жизнерадостности.

Когда она, испугано взглянув на большие старинные часы, вынутые прямо из глубокого кармана, извинилась и, крепко пожав нам руки, поспешно ушла, вольноопределяющийся поглядел на меня с улыбкой.

– Вот это называется «бой-баба!». Ей Богу, вероятно, ни в какой другой стране, кроме России, таких типов не встретить. Словно грозой освежает. И ведь знаете – она действительно на фронте очень известна. Молодец! И какой пример нам, мужчинам!

Мне опять очень понравилось, как просто и сердечно сказал он всё это. Я улыбнулась ему и… он тоже. Лида, очевидно, заметила это и не без какого-то лукавства предложила незнакомцу зайти к нам выпить чаю.

Тот сконфузился.

– Да, нет… Уж извините, сестрица. Я ведь только что с поезда. Грязный, небритый. (Я почему-то опять взглянула на его розовые щёки, и мне захотелось провести по ним ладонью, чтобы проверить, есть ли там на самом деле следы противной мужской щетины?). Вот еду в отпуск долечивать руку…

– Да что вы, ей Богу, стесняетесь, вольноопределяющийся, – почти начальственным тоном заявила Лида. – Мы – семья военная. Папа наш – фронтовой полковник, а мамочка – самая уютная женщина в мире. Так что прошу не брыкаться. Бери его, Нинка, с той стороны под жабры в плен. Мы не хуже Бочкарёвой атаковать можем, когда нужно…

Так «взяли мы в плен» молодого добровольца, Георгия Лукина, студента-технолога, раненого под Барановичами. (Ну, вы уже догадались, читатель, что это и есть мой теперешний муж – чего уж тут тянуть?). Так началось наше знакомство, прошедшее через тяжёлые и кровавые испытания, чтобы много лет спустя, уже за границей, закончиться нашим счастливым браком, от которого и появился Жоренька, «сын двух офицеров»…

Теперь, почти через 30 лет, мне трудно объяснить, чем и почему нежный Жора мне сразу понравился. Первая наша встреча, которую я здесь описала, вызвала, конечно, к нему симпатию, но мне кажется, что первой ниточкой, привязавшей к «моему солдатику» девичье сердце, – была оторванная пуговица… Нам тогда же пришлось снабдить Жору папиным бельём, где-то «там» не было пуговицы, и я сама (для себя лично я очень не любила делать этого) пришила её. Жора был сиротой, ехал куда-то на Волгу к тётке и оказался этаким «беспризорным юношей». И вот, кажется, эта самая пуговица, эта маленькая женская забота «пришила» меня к высокому скромному студенту. А впрочем… Разве можно сказать, что, как и всегда именно привязывает женское сердце? Где-то у Марк Твена Ева обдумывает, почему, собственно, она любит Адама. И приходит к неожиданному для себя самоё выводу – «я люблю его, потому, что он мой и мужчина. Других причин, по-моему, нет»… И это верно. А, может, был прав и Оскар Уайльд, сказав: «женщины любят нас за наши недостатки».

Жора показался мне тогда таким непрактичным, бедным, «беззащитным» против требований реальной жизни, что мне сделалось как-то жаль его. Вот, честный русский солдат-доброволец, с Георгием, раненый, а белья у него нет, гребешок поломан, носовых платков всего два (и каких грязных – ужас, ужас!), денег, видно, тоже не густо. И всего-то у него есть – молодость, смелость, простота и хорошие честные серые открытые глаза.

Так почувствовала я симпатию и жалость к Георгию Лукину, скромному герою. С этого-то, видно, и началось…

Так в один день, 3-го апреля 1917 года познакомилась я с тремя людьми, которые по-своему все трое сыграли роль в моей жизни – Лениным, Бочкарёвой и Лукиным. Судьба? Совпадение? Случайность? Кто скажет?..

Глава 2. Русская лихорадка

Теперь немножко обо мне и о «том» времени. Господи, как давно это было! Словно столетия промчались над моей головой…

Наша семья была, так сказать, наследственно военной. Сколько я знаю – все наши деды и прадеды были военными, участвовавшими в боях и под Бородиным и под Севастополем. Отец мой командовал полком – теперь где-то на Карпатах, и поэтому понятно, почему мы с детства были окружены атмосферой военного мира.

Моя старшая сестра Лида была в то время сестрой милосердия. Ей, бедняге, очень не повезло в жизни. Её жених, офицер, был убит наповал во время первых же атак на Восточную Пруссию. Именно это заставило её посвятить свои силы раненым и больным на фронте. Впоследствии во время гражданской войны она была сестрой в армии генерала Корнилова; во время отступления этой армии, осталась с ранеными в какой-то казачьей станице, была замучена и зверски убита большевиками.