Борис Солоневич – Женщина с винтовкой (страница 2)
Рассказы Лиды входили в одно ухо и уходили в другое ухо. И когда мы наткнулись во время прогулки на этот странный митинг – я была рада новой забаве, новому развлечению. Но скоро речь странного человека на броневике перестала казаться нелепой, а стала даже пугать.
– Дорогие товарищи солдаты, матросы, рабочие, – неслись с броневика крепкие, твёрдые слова, словно этот маленький человечек хотел их забить, как гвозди, в головы слушателей. – Разбойная империалистическая война – это начало гражданской войны во всей Европе. Близок час, когда по зову нашего товарища Либкнехта, народы повернут штыки против эксплуататоров, капиталистов. Мировая социалистическая революция поднимается. Германия кипит, и, может быть, завтра европейский империализм падёт!..
Русская революция начала новую эпоху…
Да здравствует мировая социалистическая революция!
Человек широко махнул своей серой кепкой, и толпа ответила бурными криками.
– Товарищи, – продолжал Ленин властным тоном, чувствуя, что он уже владеет толпой, и слова его звучали уже приказом, – Довольно проливать свою кровь за интересы фабрикантов, помещиков, капиталистов. Протягивайте братскую руку немецкому пролетариату. Ваши враги – не немецкие солдаты, а эксплуататоры и буржуазия, посылающая вас на смерть за свои интересы.
Война войне…
Мир хижинам – война дворцам!..
Долой разбойную империалистическую войну…
Грабь награбленное!..
Да здравствует власть Советов!..
Мне показалось, что в широком, чуть монгольском лице оратора проскальзывает что-то истинно дьявольское. Я невольно схватила руку Лиды и спросила соседа.
– Кто это такой… там?
Бородатый солдат с простым русским лицом сурово глянул на меня.
– Это-то? А – Ленин…
Он сказал это так просто, словно мне после его объяснения всё должно было стать ясным и понятным.
– Но, кто это такой – Ленин?
Солдат посмотрел на меня с досадой.
– Это, видать, – буржуйка? Ленина не знать? Ленин, барышня – спаситель наш… Отец родной. Глаза нам раскрывает на нашу серую жизнь. Учитель – одно слово…
– Чему же он учит? – насмешливо спросила Лида.
Солдат недовольно покосился на её форму сестры милосердия и сдержанно, но мрачно ответил:
– А вы бы, сестрица, лучше б слушали. Его даже дитё понять может. А вы, ведь, кажись, образованная!
Ленин, между тем, закончил свои выкрики и, сопровождаемый восторженным рёвом толпы, сошёл с башни броневика. Оркестры заиграли Марсельезу – тогда революционный марш. Бодрый ясный звук знакомого всем мотива несколько развеял наше смущение. Опять всё показалось театром. Ликующие восторженные лица с широко раскрытыми орущими ртами невольно заражали своим волнением и восторгом. Лида засмеялась.
– Как это объяснить? Хоть и непонятно всё это, а как-то действует!
– Что ж тут непонятного? – раздался сзади голос. – Прохвост, пораженец и больше ничего! Простым людям головы мутит.
Говорил молодой высокий солдат с погонами вольноопределяющегося и с георгиевской ленточкой на борту шинели. Левая его рука висела на косынке. Славное открытое лицо было нахмуренным и сердитым.
– Как так «пораженец», – с недоумением спросила я.
– А очень просто, – объяснил доброволец. – Пораженец – это тот, кто хочет, чтобы наша Россия была побеждена в войне.
Мы с Лидой поглядели друг на друга с ещё большим недоумением.
– Да разве есть такие?
– Но ведь вы сами только что слышали – «Долой войну», «заключайте сами мир, бросайте фронт и идите делить землю»… Негодяй!
– А вы, товарищ, полегче, – угрюмо сказал сзади пожилой рабочий. – Если вы это насчёт товарища Ленина – за такие слова можете и ответить.
– Да уж не вам ли отвечать буду? – презрительно повернулся к нему вольноопределяющийся.
– А может и мне, – злобно отрезал рабочий. – Хоть, видать, вы свою кровь за буржуев и пролили (он насмешливо ткнул пальцем в повязку) одначе нашего Ленина лучше не трожьте, – это вам может дорого обойтиться!
– Не напугаешь, – вызывающе поднял голову раненый доброволец. – А видно, правда глаза режет. Кто во время войны призывает солдат не драться, а идти грабить – тот изменник и негодяй.
Слова прозвучали звонко и полновесно. Серые глаза глядели открыто и прямо, щёки зарумянились. Стычка стала привлекать внимание.
– Это про кого он так?
– Да про Ленина.
– Это Ильич-то наш – негодяй??? Как: он Ленина цапает?.. А ну, давай как ему, Митюка, в рыло, хуч ен и ерой…
Около нас стала собираться группа рабочих и солдат, враждебно смотревших на вольноопределяющегося. А тот смело продолжал:
– Ленин – просто немецкий провокатор. Его немцы нарочно к нам через всю Германию в запломбированном вагоне прислали армию и народ смутить. Его не слушать, а повесить нужно.
Молодой доброволец был явно рассержен, словно Ленин оскорбил его лично. Мне он сразу показался честным, милым юношей и стало страшно, что он ввяжется тут в скверную историю. Действительно, в среде окружающих его смелые слова вызвали возмущение. Резкие реплики слышались то здесь, то там.
– Тожа, кусок буржуя, нашего Ленина хаит! Молод ещё…
– Такие вот, несознательные, только под ногами путаются…
– Ерой тожа выискался. Нам, браток, что Николай, что Вильгельм – всё едино: одного поля ягода – кровь народную пить!
Настроение накаливалось. Какой-то молодой фабричный, истасканный, худой, видимо, чахоточный, с горящими ненавистью глазами сипел сбоку:
– Морду ему за это набить и всё тута…
– Да ведь он георгиевский кавалер!
– Ну так што? Через это он сволотой перестал быть, что ли? Буржуйский прихвостень! Наутюжить ему рыло!
Вольноопределяющийся услышал угрозы и обернулся.
– А ты, парень, осторожней на поворотах! Ты тут от фронта ловчишься, а я уже третий год в окопах.
– Ну и дурак! Вольно-ж тебе за капитализм кровь свою проливать? – грубо отозвался фабричный. – Это чтобы буржуи на нашем поту да крови мельёны наживали? Нет, браток, таких дураков, как ты, а всё меньше нонеча находится. Ленин вона умному учит – бей буржуев! Долой войну!
– Но Россию-то ведь нужно защищать? – воскликнул с возмущением вольноопределяющийся. – Если армия сражаться не будет – Вильгельм и сюда придёт.
– Ну вот. Что он тута забыл? А надо, чтобы и у ермана тоже рабочие евонные винтовки свои побросали. Вот общее замирение и будет. Чтобы значит, без некциев и контрибуциев… А тем часом буржуям по шеям. Скинуть их и вольно зажить. Своим рабочим государством!
– Дурак ты и больше ничего, – вспылил раненый доброволец. – Там на фронте твои братья умирают, а ты тут политикой занимаешься. Шёл бы лучше на войну, Родину защищать.
– Ишь ты… Роо-о-дину? А сам, небось, сестрицами обложился по самое горло, а других в окопы тянет. Ишь, кралей-то каких заимел.
Грязный палец нахально ткнул меня в плечо. Здоровой рукой вольноопределяющийся резко оттолкнул парня.
– Эй ты, холера ходячая, полегче с грязными лапами, а то…
Брови молодого человека нахмурились, и краска гнева опять покрыла его лицо. Странная мысль почему-то мелькнула у меня: я подумала, что он, вероятно, ещё никогда в жизни даже и не брился – так свежи и розовы были его молодые щёки. В круглом подбородке была чуть заметная ямочка – почему-то останавливавшая мои глаза. И вообще мне он сразу понравился – в нём была привлекательная смесь мальчика и мужчины, – какая-то весёлая мужественность.
Но мне стало немножко страшно, когда он вступился за меня. Один, раненый, перед этими озлобленными рабочими, раскалёнными жгучими словами Ленина. Я взяла его под здоровую руку и тихо сказала:
– Перестаньте, ради Бога, задираться с ними. Долго ли до несчастья?
Он с открытой улыбкой взглянул на меня сверху (я была на голову ниже его) и с благодарностью чуть прижал к себе мою руку.
– Ничего, барышня. Таким хулиганам нельзя потакать. Я на фронте не боялся, так уж тут в Питере…
– Правильно, товарищ, – прервал его сбоку какой-то странный грубый голос. – Эта вот тыловая сволочь завсегда норовит: с честными солдатами задираться.
– А ты откуда такой ерой выискался? – с искренним удивлением спросил худой мастеровой. И действительно было ему чему удивиться. К нам через толпу пробился низкий крепкий коренастый унтер-офицер с двумя георгиевскими медалями. По лицу, простому, круглому, курносому, энергичному ничего особенного-то определить было нельзя. Но по налитой крепкой груди и раздувшимся на бёдрах брюкам сразу было заметно, что перед нами – женщина. Немудрено, что все невольно повернулись к ней.