Борис Соколов – Охота на Сталина, охота на Гитлера. Тайная борьба спецслужб (страница 5)
Революцию такие, как Николаев и его жена, принимали безоговорочно. Она не только позволяла выбраться из нужды, но и открывала возможность для продвижения в другой, более престижный социальный слой – управленцев (по-старому – чиновников). Первоначально за новую власть такие люди готовы были отдать в буквальном смысле слова свои жизни. Николаеву в Гражданской войне сражаться не довелось (из-за молодости и слабого здоровья). А вот Мильда Драуле участвовала в обороне Петрограда при наступлении войск Юденича и только чудом избежала расстрела белыми. В Луге она заведовала сектором учета в уездном партийном комитете.
И Николаев, и его жена имели вполне подходящие биографии для того, чтобы сделать неплохую карьеру по партийной или советской линии. В то время молодых членов партии из рабочих и беднейших крестьян, да еще не связанных ни с какими оппозициями, достаточно грамотных и имеющих некоторый опыт аппаратной работы, выдвигали очень охотно. Николаев поступил на завод «Красный арсенал» слесарем, потом строгальщиком. На самом деле рабочим он только числился, у станка не стоял, а трудился заведующим красным уголком, конторщиком, кладовщиком. Во время партийной чистки в октябре 1929 года Николаев на заводе уже не работал, но чистку проходил в прежней цеховой ячейке. Товарищи его сильно критиковали. Один из рабочих говорил, например: «По-моему, неверно говорят, что Николаева уволили за самокритику. Николаев сидел в кладовке и получал 6-й разряд, как слесарь. Тогда он кричал, что это не дело, что вы мне так мало платите, и просился на станок, и его перевели. Николаев стал зарабатывать 200 рублей. А потом ушел в конторку мастера. И сидя в конторке мастера Карташева, тогда он молчал, а когда его сократили, то стал говорить, что его сократили за самокритику» (вероятно, имелась в виду не самокритика, а критика в адрес начальства за несправедливое, по мнению Николаева, увольнение). Собрание постановило: «Считать проверенным. Оставить членом ВКП(б). Дать выговор за создание склоки через печать».
Чувствуется, что характер у Леонида Васильевича действительно был склочный, с людьми он сходился трудно, и у большинства из тех, с кем вместе работал, оставил воспоминания малоприятные. К тому же несчастья так и сыпались на Николаева. В феврале 1929 года его оштрафовали на 25 рублей за неосторожную езду на велосипеде, да еще присудили выплатить 19 рублей пострадавшей (хотя она отделалась всего лишь легким испугом). Николаев пытался оправдываться, утверждал, что в наезде не виноват, но все было напрасно. Партийная ячейка за этот проступок поставила ему на вид. Вообще в николаевской жизни взысканий было куда больше, чем благодарностей.
После «Красного арсенала» Николаев трудился на заводе имени Карла Маркса заведующим красным уголком, хотя числился, как водится, рабочим. Оттуда в мае 1932 года он ушел в Ленинградский обком партии референтом отдела кустарно-промышленной секции. В августе того же года его назначили инспектором инспекции цен Ленинградской рабоче-крестьянской инспекции. На новом месте работы 23 октября 1933 года ему вновь пришлось проходить партийную чистку. На собрании среди отрицательных качеств Николаева назывались стремление всего добиться наскоком и нежелание работать над собой. Чистку он благополучно прошел. К этому моменту уже неделю как не работал в РКИ. С 16 октября 1933 года Леонид Васильевич Николаев был зачислен инструктором историко-партийной комиссии Ленинградского института истории ВКП(б). Эту работу можно было, правда, с большой долей условности, назвать даже творческой и научной. По крайней мере, она гораздо больше привлекала Николаева, чем связанная с постоянными разъездами по области и рутинной канцелярщиной служба инспектором РКИ. Для повышения образования Леонид Васильевич тогда же поступил учиться в коммунистический университет, закончить который он уже не успел.
В семье у Николаева все было благополучно. Родился второй сын. Мильда делала очень успешную карьеру. Пригодилось ее знание машинописи и стенографии. С 1930 года жена Николаева работала в Ленинградском обкоме партии, сначала учетчиком в секторе статистики, а позднее техническим секретарем сектора кадров легкой промышленности. Летом 1933 года ее назначили на куда более ответственную должность – инспектором учетно-распределительного отдела Управления уполномоченного Наркомата тяжелой промышленности по Ленинграду и области, а с ноября – инспектором по кадрам этого же управления с окладом в 275 рублей. Уровень зарплаты жены и мужа (Николаев имел оклад в 250 рублей) обеспечивал семье относительно безбедное существование. Тем более что Леонид и Мильда имели возможность пользоваться партийными распределителями и получать по умеренным ценам дефицитные продукты и товары. Тогда в результате коллективизации вся страна была посажена на карточки, и доступ к источникам снабжения значил даже больше, чем номинальный оклад. Казалось, ничто не предвещало катастрофы, погубившей практически все семейство Николаевых.
Любопытно, что у будущего убийцы Кирова в Ленинграде оказался практически полный двойник – рабочий Государственного оптико-механического завода Леонид Васильевич Николаев, который тоже родился в 1904 году в семье рабочего на Выборгской стороне и умер, как и убийца Кирова, в Ленинграде в 1934 году, только в мае, а не в декабре, и своей смертью. В подобном совпадении нет ничего необычного, поскольку фамилия Николаев – очень распространенная. Вот только номера партбилетов у тезок были разные: у убийцы Кирова – 0156283, а у Николаева с ГОМЗа – 0155932. Этот Николаев, в отличие от мужа Мильды Драуле, служил добровольцем в Красной Армии и участвовал в Гражданской войне. После гибели Кирова органы на всякий случай изъяли из архива личные дела обоих Л. В. Николаевых.
Такого рода совпадения породили многочисленные слухи об обстоятельствах биографии убийцы Кирова. Даже многие солидные исследователи всерьез утверждали, что он был активным участником Гражданской войны, служил в продотрядах или даже в ЧК. В Ленинградском обкоме работал инструктором еще один Николаев – Борис Иванович, который летом 1932 и 1933 годов проходил переподготовку в военных лагерях. Впоследствии многие вспоминали, как якобы учились стрелять вместе с будущим убийцей Кирова, явно имея в виду не Леонида Васильевича, а Бориса Ивановича. В действительности, повторю, тот, исторический, Леонид Николаев по слабости здоровья ни в армии, ни на военных сборах никогда не был. У него была куда менее романтическая биография, биография рядового ленинградского аппаратчика, горячо преданного генеральной линии партии. Для большинства партийцев такого рода Киров был кумиром. Наверное, и для Леонида Васильевича державшийся запросто и с рабочими, и с работниками обкома Мироныч был до поры до времени источником самых теплых чувств – пока его собственная карьера не пошла под откос.
Гром грянул весной 1934 года. В Институте истории ВКП(б) проводилась партийная мобилизация на транспорт. Вероятно, к тому времени отношения Николаева с руководством института успели уже очень основательно испортиться, потому что на тяжелую работу на периферию решили бросить именно его, слабосильного с детства, да еще обремененного семьей с двумя детьми. А понять, что Леонид Васильевич – человек физически слабый, можно было при первом же взгляде на него. Представьте себе тщедушного мужчину очень маленького роста – всего 150 сантиметров, узкоплечего, с короткими кривыми ногами (следствие перенесенного в детстве рахита) и с очень длинными – до колен – руками. Общее впечатление лишь немного сглаживают довольно приятные черты лица.
Николаев от командировки отказался. Тотчас же последовали репрессии. Леонида Васильевича исключили из партии «за отказ подчиниться партдисциплине, обывательское реагирование на посылку по партмобилизации (склочные обвинения ряда руководящих работников-партийцев)». 3 апреля 1934 года директор института Отто Августович Лидак издал приказ: «Николаева Леонида Васильевича в связи с исключением из партии за отказ от парткомандировки освободить от работы инструктора сектора истпарткомиссии с исключением из штата института, компенсировав его 2-недельным выходным пособием». 8 апреля партсобрание института подтвердило решение парткома об исключении Николаева из рядов ВКП(б). Он апеллировал в Смольнинский райком. Там постановили: «Ввиду признания допущенных ошибок в партии восстановить. За недисциплинированность и обывательское отношение, допущенное Николаевым к партмобилизации, объявить строгий выговор с занесением в личное дело». Леонид Васильевич безуспешно добивался снятия взыскания. Аппаратной работы ему больше не предлагают, к станку возвращаться не хочется – там Николаев по слабосильности зарабатывал в бытность рабочим очень мало – от 70 до 120 рублей. Леонид Васильевич оказался безработным и пребывал в этом качестве вплоть до 1 декабря. Он писал письма в разные инстанции, в том числе Кирову и Сталину, а также в Политбюро, но отмены взыскания так и не добился. В письме Кирову Николаев, в частности, подчеркивал, что несколько лет работал на ответственных должностях, активно боролся с зиновьевской «новой оппозицией», но «вот уже четвертый месяц» сидит «без работы и без снабжения», но «на это никто не обращает внимания». В письмах Сталину и Политбюро он утверждал, что стал жертвой бездушных бюрократов и пострадал за критику. Ссылаясь на тяжелое материальное положение, просил обеспечить работой. Замечу, что в письме в Политбюро Николаев сделал в общем-то верные наблюдения в связи с безрадостной действительностью «реконструктивного периода»: «Для нас, рабочего люда, нет свободного доступа к жизни, к работе, к учебе. Мы въехали в новую квартиру, но за нее дерут так, что нет никакого спаса. О войне предсказывают, как метеорологи о погоде… Пусть будет так – война неизбежна, но она будет разрушительна и спасительна. Не столько же пострадает народ, как в нашу революцию 17 года – 30–50 млн чел. со всеми ее последствиями». Пожалуй, уже в этом письме проглядывает неуравновешенность Николаева, перескакивание с темы на тему и своеобразная апология насилия, предвосхищающая маоистскую теорию благотворной для человечества революционной войны, за которой последует непременное торжество социализма во всем мире. Впрочем, здесь Николаев только сделал логический вывод из той милитаристской пропаганды, которая царила в советском обществе в 30-е годы.