Борис Соколов – Охота на Сталина, охота на Гитлера. Тайная борьба спецслужб (страница 4)
Показания других очевидцев разнятся только в несущественных деталях. В частности, некоторые утверждали, что в предсмертный миг Киров нес не папку, а портфель. И разумеется, между свидетелями выявились разногласия по поводу того, кто именно первый подбежал к телу Кирова и вынул партбилет у Николаева. Что ж, каждому хотелось войти в историю и утвердить себя в качестве первого, кто пытался помочь Миронычу и обезоружил и помог опознать его убийцу. Для нас все эти детали, повторяю, несущественны, хотя и показывают, что процесс сакрализации Кирова начался буквально с первых минут после его гибели.
К убитому секретарю Ленинградского обкома уже при жизни относились чуть ли не как к живому божеству. Культ личности главы коммунистов второй по величине парторганизации после московской уступал в Северной Пальмире, пожалуй, только сталинскому. И хотя по характеру ранения в затылок было очевидно, что поврежден головной мозг и что Киров умер мгновенно, была предпринята заведомо безнадежная попытка вернуть его к жизни с помощью искусственного дыхания и массажа сердца. Это больше походило на ожидание чуда воскресения. Первую помощь убитому попытались оказать присутствовавшие на совещании трое врачей (среди них Росляков). Через 5–7 минут прибыла доктор санчасти Смольного Мария Давидовна Гальперина. Кирова перенесли в его кабинет и положили на стол. В 1964 году М. Д. Гальперина вспоминала: «Руки продолжают делать искусственное дыхание, но жизнь вдохнуть в него я не в силах. А может быть я ошибаюсь, может вот эти профессора, которыми сейчас заполняется кабинет Сергея Мироновича Кирова, его спасут? Их сейчас много в кабинете: профессора Добротворский, Гессе, доктор Вайнберг. В этот момент подошел крупнейший хирург страны профессор Джанелидзе, он спросил меня: „Кто первый видел Кирова после выстрела?“ – „Я“. – „Он был еще жив?“ – „Нет, – ответила я, – он погиб сразу же“. – „Так почему вы до сих пор делаете искусственное дыхание?“ – „Потому что хочу его спасти“. – „Не спасете уже, – с горечью отвечал профессор. – Всё. Перед смертью мы бессильны“».
Был составлен акт о смерти, датированный 19 часами 55 минутами 1 декабря 1934 года. Там говорилось: «Тов. Киров был ранен в 16 час. 38 мин. около приемной тов. Чудова. При первом осмотре Богеном, Росляковым, Фридманом обнаружен тов. Киров лежащим лицом вниз с вытянутыми ногами и лежащими по бокам руками, причем изо рта и носа сгустками шла кровь; кровь частично была и на полу. В двух-трех шагах от него распластавшись лежал другой, неизвестный человек. Через 7–8 минут после этого тов. Киров был перенесен в его кабинет. В это время, при переносе тела, явилась доктор Гальперина, которая констатировала цианоз (посмертное посинение. –
На фуражке тов. Кирова найдено сзади слева сквозное отверстие от пули. На черепе сзади на 5 пальцев от левого уха в области мозжечка имеется сквозное отверстие пули в центре затылочной кости. Над левой надбровной дугой припухлость от подкожного кровоизлияния.
Заключение: Смерть наступила мгновенно от повреждения жизненно важных центров нервной системы».
Да простят меня читатели за частые повторы скучных стандартных фраз: «полное отсутствие пульса и дыхания»; «расширенные зрачки, не реагирующие на свет». Но именно сухой язык медицинского протокола точнее всего передает состояние медицинских светил Ленинграда, более полутора часов терзавших бездыханное кировское тело. Хотя уже доктору Гальпериной должно было бы через 10 минут стать ясно, что искусственное дыхание поможет пострадавшему не более, чем мертвому припарки. Ведь за время, прошедшее с момента выстрела, головной мозг должен был неизбежно погибнуть, и заставить Кирова подняться теперь могла лишь труба Страшного суда. Тем не менее только крупнейший специалист в области травматической хирургии будущий академик и Герой Социалистического Труда Юстин Юлианович Джанелидзе рискнул в начале второго часа бесполезных манипуляций признать положение безнадежным, хотя и после этого врачи какое-то время продолжали делать искусственное дыхание. Объяснение тут, по всей видимости, двоякое.
С одной стороны, Киров уже был положительным героем мифа, которого подсознательно наделяли сверхъестественными способностями чуть ли не к бессмертию и в чью «полную гибель всерьез» никак не могли поверить. С другой стороны, врачи Смольного и НКВД боялись обвинения, что не сделали всего возможного для спасения жизни члена Политбюро, и своими бессмысленными действиями создавали себе алиби, демонстрируя замечательное усердие.
Оставим, однако, врачей в здании бывшего Института благородных девиц, который уже был окружен плотным кольцом войск и чекистов (это постарался начальник ленинградского НКВД Ф. Д. Медведь, понимавший, что пребывает в этой должности последние дни, если не часы). Прокрутим ленту событий немного назад и посмотрим, как же произошло само покушение.
Единственным непосредственным свидетелем трагедии был электромонтер Смольного А. Платич, ремонтировавший проводку недалеко от приемной Чудова и стоявший на стремянке. Он обернулся на первый выстрел Николаева и тут же метнул в убийцу отвертку, попавшую тому в лицо. Очевидно, из-за боли рука Леонида Николаева дрогнула, и попытка самоубийства не удалась: пуля попала в стену под потолком. Если бы монтер не был столь меток, Николаеву, вероятно, удалось бы застрелиться, что, кстати сказать, затруднило бы позднейшую фабрикацию дела об антикировском заговоре. Без показаний человека, убившего Кирова (неважно, какими методами полученных), было бы очень непросто обвинить в соучастии в теракте массу совершенно непричастных к гибели вождя ленинградских коммунистов – не только бывших рядовых участников всевозможных внутрипартийных оппозиций, но и таких видных в прошлом оппонентов Сталина, как Л. Б. Каменев и Г. Е. Зиновьев. Безусловно, если бы убийство Кирова замышлялось Сталиным как необходимый повод для репрессий против всех своих реальных или потенциальных врагов, то непосредственные организаторы должны были позаботиться, чтобы Николаев остался в живых и сыграл отведенную ему роль на следствии и в суде. Между тем наложить на себя руки убийце Мироныча не позволил лишь случай: брошенная монтером отвертка. Уже одно это обстоятельство заставляет с большим скептицизмом взглянуть на версию о злом Сталине, погубившем доброго Кирова, столь популярную среди публицистов хрущевской и перестроечной поры. Сомнения еще более усиливаются, когда мы обращаемся к личности Николаева.
Леонид Васильевич Николаев родился 19 мая 1904 года в Петербурге в семье рабочего. Жили Николаевы на Выборгской стороне. В 1908 году отец умер от холеры. У Леонида была старшая сестра Екатерина и младшая Анна, а уже после смерти отца родился в 1911 году брат Петр, уже от другого сожителя матери, получивший иное отчество – Александрович. Семья крайне нуждалась, часто недоедала. Мать, Мария Тихоновна, работала обтирщицей (уборщицей) трамвайных вагонов, т. е. находилась на самой низшей ступени социальной лестницы.
Леонид был болезненным мальчиком, страдал рахитом и до 11 лет не мог ходить. Лишенный возможности из-за нездоровья на равных играть со сверстниками, он любил читать, рано проявил интерес к учебе, но смог окончить только начальную школу. Работать Николаев начал в 16 лет в Самаре, где оказался в годы Гражданской войны. В Самарской губернии будущий убийца Кирова стал секретарем сельского совета, но вскоре вернулся в Питер. В мае 1921 года он устроился на службу в Выборгское отделение коммунального хозяйства Петросовета. Там Николаева приняли в комсомол, и он стал работать в Выборгском райкоме, а в апреле 1924-го вступил в партию. В армии Николаев по состоянию здоровья никогда не служил. В январе 1925 года Леонид Васильевич стал управляющим Лужского уездного комитета комсомола, но в мае не был аттестован в должности «как недавно прибывший и не выявленный по работе». В декабре того же года его окончательно снимают с этой должности и направляют в распоряжение Ленинградского горкома комсомола. Видно, с комсомольскими руководителями Лужского уезда отношения не сложились. Зато в этих местах он успел найти свое счастье – женился на красавице-латышке Мильде Петровне Драуле, дочери батрака. Она была старше мужа на три года, а в партию вступила еще в 1919 году. В Ленинград Леонид и Мильда вернулись вместе.