Борис Швец – Смеяться, право, не грешно… Юмористические рассказы (страница 3)
Заявление в профкоме взяли, в дело подшили, а заданный Вершаком вопрос в установленном порядке поставили в повестку дня очередного заседания этого авторитетного органа. После чего десятка полтора облечённых доверием его членов деловито обсуждали, дурак ли товарищ Вершак. В решение заседания записали, как положено: «Не может кандидат технических наук Вершак быть дураком». Для себя каждый решил этот вопрос иначе. Решение профкома долго висело на доске профсоюзной организации и веселило полуторатысячный институтский коллектив.
16. ЧЕСТЬ ИМЕЮ!
Восьмидесятые годы. Я окончил Университет Дружбы народов и до призыва в армию четыре месяца проработал научным сотрудником Музея истории войск Московского военного округа. Потому, наверное, после призыва оставлен в родной Москве для полуторагодовой службы в одном из подразделений этого музея в роли прислуги «за все». Водил экскурсии по Музею истории, гонял с мелкими поручениями, на пару с сослуживцем Сережей С. чистил и мыл помещения Музея. Сережа – удивительно хороший человек старше меня: его призвали за месяц до того возраста, когда уже нельзя призывать. Сейчас он кинорежиссёр, сценарист и продюсер, а тогда мы вместе столы таскали и подружились. С того времени дружим, сорок с лишним лет. Когда встречаемся, ни слова о работе – пьём водку, говорим о жизни, читаем стихи. Чаще всего у меня дома, под соленья, картошечку и лучок.
А в той, армейской, жизни, когда служить оставалось месяца полтора, мой непосредственный командир подполковник П. поручил мне доставить служебное письмо начальнику Центрального Дома Советской армии полковнику М. Вид у меня был бравый. Форма ушита по фигуре, бывалого солдата отличали по ушитым штанам и ушитой гимнастёрке. Юфтевые сапоги начищены, а для солидности фуражка. Не пилотка, а фуражка. Незапятнанную медалями грудь украшал университетский ромбик.
В здании ЦДСА на Суворовской площади много больших и маленьких помещений и огромный зал для торжественных собраний, гражданских панихид и прощаний с усопшими военачальниками и генералами. Прибыв, прохожу в приёмную начальника, отдаю адъютанту пакет и выхожу. А выход там тамбурного типа. И аккуратно в тот момент, когда я оказываюсь в тамбуре, в него с другой стороны заходит министр обороны Советского Союза, Маршал Советского Союза Дмитрий Фёдорович Устинов. По-видимому, в тот день в ЦДСА что-то намечалось. Сообразно моменту Министр-Маршал был в полной выкладке, в маршальском мундире и при иконостасе орденов-медалей.
Маршала вживую до того я никогда не видел, но знал по фотографиям. Соображаю, как быть. Вроде я одет по форме, в этом ничего особенно не нарушил. Гимнастёрка хотя и линялая, многократно стираная, но по фигуре подогнана. А что на голове фуражка, так это обычная привилегия бывалого солдата. В уставе нет, но дозволяется. И стрелочка там, где положено. Ещё, конечно, у бывалого солдата ремень висит на яйцах. Ну так я, когда заходил в Дом офицеров, ремень подтянул. К тому же выгляжу старше своего возраста, возможно, из-за очков. Вроде всё в порядке.
Всякий солдат знает, что старшему по званию надо отдавать честь. Что я и сделал при виде маршала, лихо вытянувшись и держа руку у виска. То ли потому, что рука военного механически привычно вскидывается в ответ на отданную ему честь, то ли мой университетский поплавок с советским гербом привлёк внимание маршала, но проходя мимо меня, и маршал отдал честь. Я его поприветствовал, и он в ответ честь отдал и пошёл дальше, не останавливаясь. Секундное дело! Но ведь цепная реакция – маршал отдал честь, значит, нижестоящие чины тоже должны честь отдать.
За последующие двадцать восемь минут мимо меня прошла составлявшая в тот момент его многочисленную свиту верхушка Советской армии. Я единолично принимал у них парад, держа руку у виска и не решаясь её опустить. Мимо меня шли маршалы родов войск, шли генералы армии и генерал-полковники. Шли генерал-лейтенанты и генерал-майоры. С ненавистью глядя на меня, они отдавали мне честь.
Вначале я стоял по стойке смирно, потом, когда после генералов пошли старшие офицеры, всякие там полковники и подполковники, я немного расслабился и стоял уже вот так вот (Саша показывает), а они всё шли и шли мимо меня. Потом шествие стало иссякать. Последними шли особисты, замыкавшие колонну. Единственно, чего я тогда опасался, так того, что они меня прихватят за наглость. Расстрелять не расстреляли бы, но отправить в Афган на передовую могли. Но обошлось. Вот такая абсолютно правдивая история.
17. ДОРОГОЙ, ХИНКАЛИНКУ СЪЕШЬ, А?!
Игорёша, театральный актёр и мой близкий друг, в восьмидесятые годы работал в Московском драматическом театре имени Станиславского. Серьёзные роли там были заняты знаменитым к тому времени Владимиром Кореневым, Ихтиандром из нашумевшего блокбастера «Человек-амфибия». Мелкие роли перепадали более молодому Игорю, часто в детских спектаклях, за что в своём дружеском кругу мы звали его ласково и беззлобно «Абрамушка-дурачок» или «Абрам-царевич». И вот однажды их театр отправился на гастроли в Тбилиси. Накануне отъезда Игорь мне позвонил:
– Слушай, Сашка, у тебя, помнится, есть друг в Тбилиси. Позвони ему, пусть бы он показал мне город и что-нибудь такое, чтобы между спектаклями было куда пойти.
Здесь надо заметить, что живший в Тбилиси мой давний товарищ Гарик был сыном известного в городе предпринимателя и личностью колоритной. Окончив институт, приобрёл квалификацию в области мехов и кожи. Имея приятную наружность и знание пяти языков, завоевал сердце местной красавицы и женился. После чего стремительно отправился в армию, где заведовал баней для служебных собак. Демобилизовавшись, в свои двадцать пять лет получил должность заместителя директора кожевенного завода. Солидный человек, сразу понятно.
Звоню Гарику:
– Дорогой, к тебе в Тбилиси едет на гастроли московский театр, а с ним мой друг Игорь, артист. Да ты сам пару раз в Москве его видел.
– Видел, видел, – вспоминает Гарик.
– Надо ему город показать, развлечь после работы.
Прилетели артисты в Тбилиси, разместились в гостинице «Иверия» на Шота Руставели, сейчас она называется «Редисон Блю». Через некоторое время подъехала к гостинице кавалькада – семь, восемь, десять разномастных иномарок. В то время на пространстве Союза иномарки были не менее эффектны, чем сейчас «Роллс-Ройсы» или «Майбахи». Сигналы авто активно и неслаженно исторгали супермодный там мотив «Кукарачи»: «Я ку-ка-ра-ча, я ку-ка-ра-ча…». Крутизна.
Это приехали Гарик с друзьями-сотоварищами. Товарищи собраны из «делового интернационала»: армяне, грузины, евреи, азербайджанцы, греки… словом, из тусовки. Все молодые, лет до тридцати. Из первой машины появляется Гарик, сам за руль не сел, выпивать же надо. За рулём он больше литра выпить не сможет, а ему будет мало. Кричит:
– Радский! Радский есть?
Люди вокруг перепугались: не иначе, как разборка. Может, убивать приехали? Попрятались. Ну, а Игорю куда деваться? В окно высунулся:
– Я Радский!
– Это я, Гарик! Саша сказал, ты здесь с театром. Саша сказал, время уделять.
Игорь:
– Да, мы все здесь.
Гарик:
– Выходи! Всех берём, всех!
Смелее всех, как обычно, женщины. К машинам спустились с Игорем с десяток актрис, гримёрш и прочих пианисток. Да три-четыре мужика увязались. Хозяева рассадили всех по машинам и поехали, в кабаки гостей повезли. И потом все десять дней гастролей, каждый вечер, так гости и катались, Тбилиси повидали в основном изнутри. Гарик с Игорем сдружились, душевно сошлись.
И вот окончание гастролей, к ночи самолёт в Москву. С утра, ну, точнее, к полудню, Гарик заезжает за Игорем:
– Поехали, попрощаемся, хинкали покушаем.
– Ну, поехали.
Сидят вдвоём, без суеты. Разговаривают о жизни, о том о сём, пьют водку, жрут эти хинкали. Гарик спрашивает Игорька:
– А ты сколько зарабатываешь?
Игорь:
– Сто двадцать рублей.
– В день?
– Нет, в месяц.
Пауза.
Дальнейший пересказ Игоря привожу дословно:
– Потом Гарик на меня жалостливо так смотрит, берёт с блюда одну из оставшихся хинкалин и мне протягивает:
– В месяц? Дорогой, ещё одну хинкалинку съешь, а?!
Именно в этот момент Игорь понял, что жизнь надо менять. С театральной карьерой стремительно порвал, ушёл в бизнес. Организовал в Москве три точки, где делали сахарную вату. Потом начал скупать на Ивановских фабриках всякие там ситчики, халатики и прочее. В те годы в магазинах ничего не было. В магазинах не было товаров, а у людей почти не было денег. Относительно дешёвые, доступные по цене и практичные ситцевые халатики распродавались в Москве и Подмосковье, уходили влёт по двойной цене. Потом разрешили создавать кооперативы, и Игорь этот шанс тоже не упустил. Так начался его взлёт. Сейчас богатый и уважаемый человек.
18. А В ЭТО ВРЕМЯ САМОСА
Конец семидесятых годов. Известный политический обозреватель Александр Каверзнев рассказывает по центральному телевидению об обстановке в Никарагуа, изнывавшей в тот период под гнётом диктатора Самосы. Народ страны восстал, идёт гражданская война. Восставшие наступают, правительственные войска держат оборону. Обозреватель: «А что в это время делает Самоса? А Самоса сидит в бункере и оттягивает свой конец».