Борис Шурделин – Жизнь в солнечном луче (страница 10)

Потом девочка ушла, а Володя отправился к себе.

Вскоре домой пришел отец с двумя приятелями. Они завалили стол бутылками и всякой закуской.

Отец работал на мясоконсервном комбинате, приятелей у него водилось много, все они любили выпить, и сам отец ничем не отличался от них. Правда, пить он начал с тех пор, как заболела жена, Володина мать, но так втянулся, что остановиться уже не мог.

Володя пошел в больницу, попытался увидеть мать, но она как раз спала. Врач запретил будить ее. Возвращаясь, Володя увидел у крыльца своего дома милицейский пикап. Мужчина в штатском, стоявший у крыльца, пробовал остановить Володю, но юноша прорвался в дом. В столовой по-прежнему сидели отец и его приятели. Лейтенант милиции сидел с ними и что-то писал, второй милиционер стоял у окна.

— Сын? — спросил лейтенант.

Отец раздраженно тряхнул головой.

— О сыне хоть бы подумал,— сказал лейтенант.

— Делай свое дело,— огрызнулся отец.

— Сделаю. Дело нехитрое.— Лейтенант что-то долисал, встал, сложил серые листы бумаги в старую картонную папку, спрятал авторучку.— Придется переселиться,— сказал он.

Один из отцовских приятелей допил водку из стакана, положил кусок колбасы в карман.

Все они вышли из дома вместе и забрались в пикап.

Уходя, отец даже не взглянул на сына.

Володя, прижавшись лбом к оконному стеклу, смотрел вслед пылившему пикапу. Потом улица опустела. Она стала такой пустынной и тоскливой, что Володя зажмурился. Когда он раскрыл глаза, то за окном увидел Викино лицо: она, как и он, прижалась лицом к стеклу.

Покачавшись, словно в нерешительности, лицо исчезло. Володя отскочил от окна.

Вика вбежала в комнату и, секунду помедлив, бросилась к Володе.

— Ты знал?

— Знал. Я все знал!— прокричал он.

Он мог крикнуть: «Что ты понимаешь!» — и махнуть рукой, и прогнать ее, мог заплакать, мог броситься на постель и стучать кулаками по стене, в конце концов он мог просто сжать кулаки, но он ничего такого не сделал.

А девочка говорила и говорила, шептала неуместные и нескладные слова, но ей в простоте душевной казалось, что именно эти слова могли поддержать его.

— …Ты держись. Ты не один. Понимаешь?

Он молчал.

— Понимаешь? — переспросила она.— Для летчика стойкость — самое важное. Откуда я знаю?

Он отрицательно мотнул головой.

— Папа говорил. Поверь мне. А? Почему ты молчишь?

Ее пальцы взметнулись вверх, к его лицу. Он почувствовал, как они обожгли его щеку, а потом вся ладонь прижалась к ней, обжигая и не успокаивая.

Они оба испугались: она — этого прикосновения, он — что она отдернет свою руку. Жесткими пальцами он прижал ее тонкую кисть к своей холодной щеке.

— Тебе страшно? — спросила Вика.

— Страшно? — удивился Володя.

— Тебе никогда не было страшно?

— Было.

— Страшно?

— В сорок втором. В ноябре. Я еще почти ничего не понимал. А фронт — рядом. Все слышно. Гром. Гром без конца. Вот тогда мне было страшно. Я тогда еще ничего не понимал. И потому боялся. А теперь…

— Теперь?

— Я ведь кое-что понимаю. Что толку в страхе? Ты думаешь, я боюсь, что мне придется узнать, почем фунт лиха? Да и не скажу, если и боюсь. Скрою. Так вернее.

— И от меня скроешь?

— От тебя? Нет. Не скрою. Не уходи,— вдруг попросил он.

Вика сжала губы, недолго подумала и сказала:

— Не удивляйся моим вопросам. Я хочу знать всю твою жизнь. Мне нужно ее знать.

— Пойду работать. Десятый класс — в вечерней школе. Не я первый.

— Я хочу быть тебе другом, одному тебе,— сказала она.— Я не уйду, а если буду уходить, то в последнюю минуту, в самую последнюю. И ненадолго. А?

Он не отпускал ее рук, словно опасался, что как только перестанет их сжимать, в ту же секунду останется один.

Через неделю Володя уже отработал свою первую смену на механическом заводе. Возвращаясь домой, он издалека увидел, что на скамейке возле крыльца сидит мужчина в форме летчика гражданской авиации. Завидев Володю, мужчина поднялся и пошел ему навстречу.

— Я Викин отец,— сказал мужчина, останавливаясь перед юношей.— Ты Володя, я догадался.

— Да,— быстро ответил юноша.

— Вот и хорошо.— Летчик взял Володю под руку и повел к дому.— Ну? Поговорим?

— О чем?— растерялся Володя.

— Ну не о девушках же! О самолетах. Согласен?

Это было неожиданно.

— Что ты про них знаешь? — продолжал летчик.

— Немножко.

Они зашли в дом.

— Проходите в столовую,— предложил Володя.

Пока Володя мылся, летчик стоял рядом и изредка задавал вопросы о самолетах, о знаменитых летчиках, о погоде, словно пытался определить, насколько прочна у юноши мечта об авиации.

— Что ты знаешь про Виктора Хользунова? Ага, верно. Комбриг в тридцать лет. Воевал в Испании. А про Каманина что знаешь? Ага, верно, все верно. Как тебе реактивные нравятся? Нравятся. Ну-ну. Ты имей в виду,— продолжал Викин отец,— все будет хорошо, потому что все зависит только от тебя одного, все в твоей власти. Сделать себя настоящим человеком может только сам человек. Никакие боги и никакие силы не смогут противостоять упорству самого человека.

Викин отец принадлежал к тем людям, которые, будучи не очень образованными и к тому же излишне прямолинейными в обращении с другими, прекрасно знали свое дело и поэтому ценились всегда. Люди его склада откровенны и просты. Поэтому он и повел себя с Володей просто, в силу природной смекалки догадавшись, что именно простота является вернейшим ключом к чужой душе.

— Ну, ладно, зятек,— сказал летчик.— Пойдем пообедаем. Ты, конечно, скажешь, что сыт. Да? Ну, вот. Верно, хорошее воспитание в данном случае предусматривает ложь. Но что толку от хорошего, воспитания, когда пуст желудок? Ведь мы с тобой не кисейные барышни, а летчики! Так?

— Летчик вы, а не я.

— Ну, раз я сказал, что мы оба, значит, так оно и есть. Не возражать, я чином постарше.

Приход Володи в дом Викиного деда оказался неожиданностью для всех.

— Папа…— прошептала Вика, но отец не дал ей договорить:

— У летчиков не сентиментальные жены. Проходи, зятек!

Поздно вечером, после ухода Володи, Вика подслушала разговор старших.

— Он же славный мальчик,— говорила мать.— У меня было все время такое ощущение, что все мы в чем-то перед ним провинились. Все на свете.

— Но отец у него! — возражала бабка.

— Ну что ж, отец? Может быть, как раз это противоречие и подчеркивает его достоинства.