Борис Штерн – Эфиоп, или Последний из КГБ (страница 17)

90. УЛЬЯНОВ-ЛЕНИН Владимир (по матери БЛАНК) — вождь мирового пролетариата.

91. ФЕТ (Шеншин) Афанасий — поэт. (Устойчивые литературные слухи.)

92. ХАРИТОН Юлий — физик, трижды Гертруда.

53. ШАГАЛ Марк — белорусско-американский художник. («Шагал один, а пришли другие».)

94. ШАФИРОВ Петр — барон, вице-канцлер, птенец и сподвижник Петра I. Приговорен за взятки к смертной казни, но Петр дал знак, и палач всадил топор в плаху мимо шеи Шафирова. Был сослан в Сибирь.

95. ШЕСТОВ (Шварцман) Лев — философ-беспочвенник, экзистенциалист, иррационалист.

96. ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ (Шолом Рабинович) — писатель.

97. ШОСТАКОВИЧ Дмитрий — композитор.

98. ШТЕРН Григорий — командарм. Расстрелян.

99. ЭРЕНБУРГ Илья — писатель, общественный деятель.

100. ЯКИР Иона — командарм, маршал.

ГЛАВА 7

ИЗВОЛЬТЕ, Я ЖЕНЮСЬ,

но мои условия: вы должны жить в Москве, а я в деревне, и я буду к вам ездить. Счастье, которое продолжается изо дня в день, от утра до утра, я не выдержу.

Утром, когда спазмы отпустили несчастную графиню Л. К., а графиня в свою очередь отпустила шкипера, тот благосклонно пошлепал ее по обнаженному объекту, который Пушкин назвал бы «афедроном». Африканец был озадачен. Он впервые в жизни опоздал на корабль из-за того, что не смог вытащить меч из ножен. Рассказать кому-нибудь в Африке — не поверят.

С бывалым шкипером ничего подобного не случалось. Его черные соотечественницы ни в чем не уступали в любовных играх многоопытным француженкам, но таких сюрпризов не преподносили даже они, на это способны только русские бабы, решил африканец, не зная, наверно, что в медицине это явление хорошо известно и что подобное сокращение мышц женского места может случиться с пугливыми и целомудренными женщинами любой расы. Он был озадачен, но и доволен, потому что за ночь успел сочинить целое стихотворение:

Давай окно приотворим… И не стесняйся, в самом деле! Я под луной неразличим, Ты — с невидимкою в постели. Я ночь впустил в твое окно И замер, двинуться не смея: Твое влагалище черно — Черней, чем ночи Эритреи. Никто тебе целует грудь, Отбросив лифчик воспаленно. Увидела кого-нибудь?.. Нет, это черный контур клена. Там эфиоп среди ветвей — Друг Пушкина, столетний ворон Глядит, как делают детей… Но не увидит ничего он! Пускай умерит интерес Пернатый соглядатай старый. Я — тот, о ком писал Уэллс За черным мокко и сигарой. Ты стонешь, будто боги сна Тебя волнуют, лапят, нежат… Нет никого! Лишь ты одна И веток инфернальный скрежет. А я? Блестя белками глаз, Тебя ревную, что Отелло, Ко всем (невидимым сейчас!) Партнерам грез твоих и тела^{71}

Но утро настало, за любовь следовало платить, и Гамилькар, как порядочный человек, расплатился с графиней кульком с апельсинами и бутылкой шампанского «Madame de Pompadour».^{72}

— Que ce n'est que par pure charite, que je m'occupe de vous,^{73} — сказал он.

Апельсины и шампанское по тем временам были очень щедрым вознаграждением, потому что графиня, начиная с Великого Октября, медленно истощалась от авитаминоза, хотя ее жировых запасов до Франции могло хватить.

— Пожалуйста, возьмите меня с собой во Францию! — вдруг по-русски разрыдалась графиня, но африканец, как видно, не понял.

— De grace, faites cela pour moi! Arranges-moi cette affaire et je suis votre,^{74} — продолжая рыдать, перевела графиня.

На что шкипер, надевая клеши, хмуро буркнул:

— Qui vivra verra.^{75}

И стал завязывать шнурки на добротных английских ботинках. Гамилькар был осторожен, в Севастополе к нему уже обращались с подобными просьбами. Он не имел таких далеко идущих планов в отношении графини, и это «qui vivra verra» прозвучало для нее как вежливая насмешка деликатного людоеда, она была уверена, что сплоховала в постели, и пребывала в отчаянии, — хотя африканец был такой страшный и непривычный, что даже клопы удрали с дивана, даже диван напрягся, но уж лучше лежать под интеллигентным эфиопом, чем под большевистскими хамами.

— Аu revoir!^{76} — попрощался шкипер.

«Alles vous promener»^{77}, — подумала и чуть не сказала графиня.

— A demain, — прошептала графиня. И неожиданно для себя добавила: — Mon cher!^{78}

Она была уверена, что шкипер никогда не вернется.

ГЛАВА 8

СПИСКИ ШЕПИЛОВА:

КОГО ЛЮБИТЬ И КОГО НЕНАВИДЕТЬ

«Я не фельдкурат… Я свинья! — с трудом выговаривал фельдкурат с пьяной откровенностью. — Знаете Отто Каца? Это — я. Я у архиепископа был! Сам Ватикан проявляет интерес к моей персоне!»

Отец Павло прочитал список 100, нашел карандаш, сказал «от» и под номером 101 аккуратно приписал: 

«И примкнувший к ним Шепилов».

— Что ж вы, батюшка, документ мне испортили? — обиделся Шепилов. — Не люблю.

— Запиши еще в него Иисуса Христа, деву Марию и всех апостолов, — посоветовал Гайдамака, уже наученный отцом Павлом.

— Да разве ж Иисус Христос евреем был?! — воскликнул Шепилов, и Гайдамака выложил ему уже известную историю со Львом Толстым и попом.

Эта история произвела на Шепилова сильное впечатление, он внимательно слушал и не перебивал.

— Ну и зачем тебе сей список? — спросил отец Павло.

Шепилов подумал и ответил: