Борис Шилов – Волк (страница 1)
Борис Шилов
Волк
О том, как старый клык встретил старую кость
– Слышишь, Волк?
Тишина.
– Я знаю, что ты здесь. Выходи, не заставляй старика ползать по сугробам. У меня подагра.
Снова тишина. Только ветер грызет камни.
Старик кряхтя присел на валун, обхватил колено, затянутое в сукно. Пальцы скрючены, ногти желтые, слоятся. Он достал трубку, набил. Чиркнул кресалом.
– Хороший ты год взял, – сказал он в темноту. – Сто восемьдесят девятый? Или сразу девяностый? Помню, в девяностом мы тут… Эх.
Волк вышел не из леса. Он проявился между стволов, будто всегда там был, просто смотрел. Не огромный. Поджарый, пепельный, с глазами цвета застывшей нефти.
– Врешь, Игнат, – сказал Волк. Человеческим голосом. Хриплым, рваным. – Нет у тебя подагры.
Упырь улыбнулся. Клыки показались из-под губы – желтые, как ногти.
– А вдруг я за эти двести лет и правда состарился? Вдруг я теперь другой? Добрый?
– Кровь не врет.
– Кровь не врет, – согласился Игнат. – Твоя кровь, Волк, пахнет так, что у меня во рту пересохло. И не от старости.
Волк шагнул ближе. Снег под лапами не хрустел.
– Ты пришел умирать?
– Я пришел поговорить, – упырь выбил трубку о каблук. – Потому что охоту объявили. Не местные, из-за Будапешта, молодняк. Они хотят твой род под корень. Слышал?
– Слышал.
– И молчишь?
– Я волк. Я не трепач.
Игнат кивнул, будто именно этого и ждал.
– Тогда слушай, зверь. Я тебя не трону. Не сегодня. Но запомни: пока зверь не убит – шкуру не делят. А они уже поделили. У них даже список есть – кому хребет, кому сердце, кому печень на паштет. Идиоты.
Волк молчал долго. Так долго, что ветер успел намести новую поземку.
– Ты предупредил. Зачем?
Игнат встал, разминая спину. Хрустнуло. Старость – она и для упыря старость.
– Затем, что когда они тебя достанут, они станут непобедимыми. А я не хочу жить в мире, где непобедимы идиоты. Мне с ними скучно.
Он ушел не оборачиваясь.
Волк остался стоять. Нюхал воздух. Запоминал.
-–
В гостиницу «У трех лип» въехали трое.
Вахтанг за стойкой не был сентиментален. За двадцать лет он видел и контрабандистов, и беглых венгров, и цыган с медведями, и однажды – человека, у которого из чемодана капало так, что пришлось менять половицы. Но эти трое были другими.
– Две комнаты, – сказал тот, что шел первым.
Моложавый. Слишком моложавый для таких глаз. Одет дорого, но неброско: твид, кожа, серебро на запонках. Запонки с волками. Вахтанг моргнул – нет, показалось. Просто узор.
– Надолго? – спросил он.
– На охоту.
Вахтанг протянул ключи. Деревянные, тяжелые, с медными бирками.
– У нас тут зверь водится. Кабан. Медведь.
– Мы не за медведем.
– А за кем?
Третий из компании, самый молодой, дернулся было, но первый положил руку ему на плечо. Спокойно. Весомо.
– За волком, – сказал он. – Красный волк, слышали? Редкий вид. Занесен в…
– У нас нет красных волков, – перебил Вахтанг. – У нас обычные, серые.
Моложавый улыбнулся. Безупречные зубы. Клыки? Нет, просто блик от лампы.
– Значит, ошибка в каталоге.
Они поднялись наверх. Вахтанг проводил их взглядом и снял трубку телефона. Покрутил диск. Три гудка.
– Упыри, – сказал он в трубку. – Трое. Да, как тогда.
-–
Марта резала хлеб, когда ветер принес запах.
Она замерла. Нож застыл в воздухе, на лезвии – горбушка.
Три года она училась не вздрагивать. Три года уговаривала себя, что та ночь осталась в другой жизни, что она просто женщина, которая живет в лесу, лечит зверей и не выходит за калитку после заката.
– Девочка, – позвала она тихо.
Волчица подняла голову. Лежала в углу вольера, перебирая лапами во сне – снились погони. Марта назвала ее Зимой. Зима открыла желтые глаза, зевнула, обнажив ряд безупречных клыков.
– Чуешь?
Зима заскулила. Не вопросительно – предупреждающе.
Марта отложила нож.
Она жила одна с тех пор, как отец не вернулся из последнего рейда. Ей было девятнадцать. Теперь двадцать два. За спиной – диплом ветеринара, который она ни разу не предъявила, и «вольер», который местные называли «волчатником».
Они приносили ей раненых. Она выхаживала. Кого-то отпускала, кто-то оставался. Зима осталась.
– Я не побегу, – сказала Марта вслух.
Зима снова заскулила. Громче.
Марта взяла ружье. Не отца – он унес свое в тот раз и не вернул. Старое, двуствольное, заряженное картечью. Против упырей картечь – как горох. Но в стволах было серебро. Она сама перелила бабушкины ложки.