Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 98)

В очередной раз я пожалел о том, что не заготовили мы вовремя достаточно «чеснока» для отражения кавалерийской атаки. Все запасы рогулек, что были в войске, сейчас на том берегу Вислы, по большей части разбросанные перед позициями занятыми выбранцами. Я решил, что там они нужнее будут, но вышло иначе, и сейчас нам дорого придётся заплатить за эту, вроде бы небольшую, ошибку. Как бы она ни стала для нас фатальной.

Солнце поднялось к зениту и начало жарить так, что пот катился с меня градом. Особенно неприятно было, когда он промочил усы. И ведь не сбреешь, я слишком хорошо помнил разговор с Сапегой, после которого их отрастил. Я отчаянно потел в своём тяжёлом гусарском доспехе, сработанном уже после того как сейм утвердил-таки меня великим князем литовским. Лишь шлем снял, передал пахолику. Рядом точно также потели гетман Ходкевич и князь Януш Радзивилл, оба в доспехах. Хотя вряд ли хоть один из них пойдёт сегодня в атаку. Годы не те.

— Это бой на истощение, — заявил Ходкевич. — Оссолинский станет кидать свою кавалерию в атаки, покуда наша пехота не посыпется.

— С чего вы взяли, пан гетман, — поинтересовался я, — что она обязательно посыпется?

— Выбранцы уже отходят, — начал перечислять Ходкевич, — пеших резервов у нас просто не осталось. Только если с другого берега тащить. Засека ещё держится, однако испанские рогатки почти всюду уже растащили, и теперь пехоту прикрывают только пики. Люди гибнут, но видят, что враг снова и снова атакует их. От этого всякое сердце дрогнет, даже у испытанных ландскнехтов и шотландцев, которые славны своей непревзойдённой стойкостью. Вечно отбивать атаки конницы они не смогут.

— А вы не забыли, пан гетман, — ответил на это я, — что и панцирные казаки, и гусары — тоже люди. Под Клушином Жолкевский множество раз кидал кавалерию в атаку, но ничего не добился. Даже фланговым манёвром, которого Оссолинский себе позволить не может, он не сумел превзойти обороняющихся.

— Говорят, вы в той схватке зарубили самого Мартина Казановского, — напомнил мне князь Януш Радзивилл, — а он не последней саблей был на Речи Посполитой.

— Я не знал, с кем сражаюсь, — пожал плечами я. — Он был точно такой же враг, как и другие, хотя сразить его было, конечно, совсем непросто.

— Выдающаяся скромность, — усмехнулся князь Януш, — украшает воителя.

Пока разговаривали, враг отступил по всей линии, видимо, Оссолинский решил привести в порядок хоругви и дать передохнуть коням перед новым натиском.

Вернувшись в тыл, Станислав Потоцкий едва в седле держался, да и двужильный аргамак его уже спотыкаться начал, когда он понукал его шпорами, кидая в очередную атаку на шотландских пикинеров. Но прозвучал сигнал к общему отступлению, и гусары поспешили к знамени региментария, чтобы выслушать приказы.

Передав поводья пахолику, Потоцкий забрался в седло скаковой лошади и отправился к ставке Оссолинского. Около того уже собрались все командиры гусарских и панцирных хоругвей. Многих не хватало: кто убит, кто ранен так тяжко, что сражаться более сил не имеет. Их заменяли товарищи, принявшие командование вместо выбывших.

— Ещё один удар, панове, — обратился к ним Оссолинский. — Враг сломлен духом и не выдержит нового натиска.

— Потери велики, — возразил ему Станислав Потоцкий. — Да, мы нанесли противнику урон, пан воевода, урон серьёзный, причём лучшим их полкам, немецким и шотландским наёмникам. Но мятежники приведут в порядок укрепления. И пушки, поди, уже заряжают.

— И что же вы предлагаете, пан ротмистр? — Оссолинский подчеркнул тоном чин пана Станислава, не соответствующий занимаемому им положению в войске. — Отступить сейчас, когда мы в шаге от победы? Одна атака, — повторил окрылённый успехом Оссолинский, — один решительный натиск и мятежники побегут! Вы прижмёте их к Висле и перерубите всех до последнего.

— Пан региментарий, — с уважением, но и с нажимом ответил ему Потоцкий, — я сражался с московским князем, который сейчас всем войском мятежников командует. И после говорил с ним. Это человек умный, пускай и враг он Речи Посполитой, однако ни разу ещё не было, чтобы он callidus[1] какую в решительный момент боя не применил. Он ведь ещё кавалерию в бой не пускал ни разу.

— Быть может, она уже на том берегу, — отмахнулся Оссолинский, — а здесь только пара десятков рейтар осталась для разъездов.

— Это не так, — решился возразить ему Кибовский, приехавший вместе с Потоцким. — Мы дважды прорывали порядки выбранцов и дважды нас выбивали рейтары и конные аркебузиры. Их у врага явно не пара десятков, но куда больше.

— Вот он и бережёт их, — настаивал Оссолинский, — а нам надобно пехоту его сокрушить, когда же это дело будет сделано, можно и отойти.

— Пан региментарий, — решился возразить его Оскерко, командовавший панцирными хоругвями дубенских конфедератов, присоединившихся к армии Оссолинского, — у нас ведь на хвосте висят Кмитич с Лисовским. Они могут прийти на помощь мятежникам в любой момент.

— Мы обвели их вокруг пальца, — отмахнулся Оссолинский, уверенность которого не могли поколебать никакие, даже самые разумные аргументы. — Панове, приводите хоругви в порядок и возвращайтесь туда. — Он указал на поле боя. — Добудьте мне сегодня победу, и вы прославите свои имена в веках!

Потоцкий только головой покачал. Не о том думает воевода подляшский: взял в нём верх над военным царедворец, и уже видит он fructus[2] победы, которую ещё надо добыть. Добыть кровью и кровью немалой. Но о цене сейчас пан Оссолинский точно не думал. Быть может, грезилась ему уже в мечтаниях булава великого гетмана коронного. Мечталось ему обскакать выскочку Александра Ходкевича, успевшего вовремя занять место у королевского престола, за это готов был уплатить немалую цену.

[1] Хитрость (лат.)

[2] Плоды (лат.)

Казалось, ничего не изменилось с первой атаки гусар и панцирников на наши позиции. Однако стоило всадникам приблизиться, как разница стала видна очень хорошо. Поломанные крылья, побитые доспехи, почти все без шкур и плащей, которыми славится гусария. Пики только у первого ряда, да и то не у всех, остальные с концежами и тяжёлыми длинными палашами, вроде моего клушинского трофея, что висит сейчас на поясе. Зенбулатов перед боем порывался подать мне дядюшкин подарок, но я в очередной раз отказался. В сражении я больше полагался на простое оружие.

Снова загремели пушки, Подбельский уже без команды открыл огонь, снова сосредоточившись на гусарии. Ядра выбивали всадников из сёдел, калечили коней, однако как и в прошлый раз остановить атаку не смогли. Как не остановили и слитные залпы мушкетёров. Гусары не ударили по засеке, обтекли её, оставив разбираться с укреплением панцирным казакам, а с треском и грохотом врезались в наёмных пикинеров. Немцы и шотландцы стояли насмерть, прикрывая мушкетёров. Пики ломались, люди гибли, но на место убитого всегда вставал товарищ, закрывая прореху в строю. Испанских рогаток почти не осталось, и гусары врубались в построения пикинеров, орудуя копьями (у кого они остались) и концежами. Казалось, вот сейчас, ещё немного и пехота побежит, даже стойкая, непоколебимая немецкая, но каким-то чудом наёмники держались. Понимали, бежать некуда — за спинами река. Нарушишь строй, побежишь, и ты покойник, догонят, затопчут, порубят без пощады.

— Они не могут вечно стоять под натиском гусар, — покачал головой Ходкевич, поражаясь выдержке наёмников. — Я бил шведскую пехоту под Кирхгольмом, там тоже были крепкие солдаты, но таких вижу впервые.

— Не всегда надо смотреть в военной науке на запад, пан гетман, — ответил ему я. — На востоке достаточно опытных стратегов, которые не уступают лучшим умам античности. Один из них сказал, что если поставить солдат там, где у них будет лишь один выбор сражаться или умереть, они станут драться до последнего. Он называл это смертной землёй или как-то так.

Конечно же, я знал это высказывание вовсе не по книгам. Китайских авторов не было в обширной дядюшкиной библиотеке, да и не уверен, что Сун Цзы вообще перевели с китайского в эти времена. Но не рассказывать же князю с гетманом о том, что услышал эти слова в эпиграфе к песне шведской рок-группы.

— С выбранцами бы не сработало, — заметил князь Януш. — Эти склонны терять голову и бежать, даже если альтернативой сражению будет верная смерть.

— Тодор собирает гайдуков и выбранцов, — возразил я, — и говорит, что вернёт их в строй.

Словно подтверждая мои слова, лановая пехота выдвинулась обратно на позиции. С ними шли и гайдуки со своими длинными пищалями, которыми командовал совершенно татарского вида офицер, больше напоминающего липка, чем гайдука. Однако командиром он по словам Тодора был толковым, и гайдуки его уважали. Теперь их тактика огня вразнобой пригождалась больше слитных залпов, которыми палили наёмные мушкетёры. Выскакивая небольшими отрядами человек по пять-шесть, гайдуки с выбранцами обстреливали фланги атакующей кавалерии и тут же укрывались за строем пикинеров, чтобы как только враг вынужден будет отвлечься, выскочить снова или дать дорогу товарищам с уже заряженными пищалями. Убивать почти никого не убивали, даже поранили вряд ли кого, однако сумятицу вносили, и того достаточно.

Мы почти не разговаривали с гетманом и князем Янушем, не о чем было. Все глядели на поле боя, ожидая того самого момента, когда можно будет ударить нашей кавалерии. Если вывести ее слишком рано, сыграет преимущество польской кавалерии, особенно гусар. Мы просто не сможем переломить бой. Если же опоздать, то останется только принимать смерть вместе с пехотой. Прижатые к воде наши рейтары с конными аркебузирами станут такой же легкой добычей, как и немцы, шотландцы и выбранцы с гайдуками.