Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 100)

— У нас достаточно инженеров, — ответил я, — чтобы минную войну развернуть. Будем подводить петарды к воротам. Современная война возможна и без пушек. Тем более, что укрепления Варшавы старые и на методы войны новой никак не рассчитаны.

— Прольётся много крови, — покачал головой князь Януш Радзивилл, — прежде чем мы прорвёмся в Варшаву. Да и времени уйдёт на все эти штурмы очень много. Пока мы будем осаждать столицу, к ней вполне могут подойти подкрепления.

— А без конницы Оссолинского, — добавил гетман Ходкевич, — потерянной на Висле, Жигимонт не рискнёт выйти в поле.

— У нас нет выбора, — пожал плечами я, — кроме как окружить Варшаву настоящим кольцом осадных лагерей и предпринимать штурмы, прощупывая оборону. Рано или поздно она поддастся.

Я верил в то, что Варшаву можно взять и без осадных орудий. Она не слишком велика, столицей стала недавно, и домов в ней, как мне сообщили, насчитывалось около трёх сотен. Далеко ей до Москвы и Вильно. Долго оборонять не самый большой город с откровенно устаревшими, средневековыми ещё стенами, лишь дополненными шанцами и валами и редутами с пушками, невозможно. Сильной стороной поляков всегда была кавалерия, а при обороне крепостей от неё толку мало, нужна толковая пехота. Однако за валами и рвами даже выбранцы чувствуют себя достаточно уверенно, чтобы сражаться, а не разбегаться после первого же серьёзного натиска. У нас же как раз в пехоте существенное преимущество, и пускай на штурм первыми придётся кидать наёмников, а уж следом за ними самых обстрелянных выбранцов с гайдуками, всё же я считал, что пускай и дорогой ценой, но Варшаву мы возьмём.

— Перво-наперво нужно запасти как можно больше пороху и ядер, — принялся приказывать я. — Будем вести обстрел Варшавы день и ночь, чтобы в городе никто ни спать ни есть нормально не мог. Калёных ядер как можно больше кидать. Вонючих тоже. Эпидемия живо заставит Жигимонта или на переговоры пойти, или выйти в поле для битвы. Разделить войско на две дивизии. Первая сидит в закопях и готовит минную войну, если получится взорвать галерею, считайте, Варшава в наших руках. Вторую отвести на десять вёрст от городских стен, чтобы видно оттуда не было, насыпать вал и заставить отрабатывать штурм, чтобы всякий солдат при штурме настоящем знал свой манёвр и действовал не задумываясь. Осадную дивизию надо сформировать в основном из наёмников и необстрелянных выбранцов. Пускай сидят в безопасности и воюют потихоньку, да опыта набираются. В штурмовую набрать прошедших Гродно, Белосток и Вислу, дать им два полка шотландских мушкетёров, в которых потери поменьше. Изводить их тренировками денно и нощно, чтобы через две недели были готовы идти на штурм.

— Кого вы поставите во главе этих дивизий? — поинтересовался Ходкевич.

— Вы, пан гетман, — ответил ему я, — возглавите штурмовую, потому что это наиболее вашим талантам соответствует. Князь Януш же останется под стенами, и мы вместе с ним будем руководить осадой.

После этого совета, который не сильно-то затянулся: обсуждать было особо нечего, войско двинулось маршем к Варшаве. Теперь уже не спешили особо, давая недавно прошедшим огонь жестокого сражения людям отдыху побольше. Тем более, что под стенами Варшавы он им будет только сниться. Уж там-то работы хватит на всех.

Когда до Варшавы дошли чёрные вести о страшном поражении Оссолинского, его величество, хотя и человек он был ещё довольно молодой, страшно расхворался. Так сильно он болел после того, как узнал о мятеже вероломного герцога Седерманландского, захватившего шведский престол. Даже после побега из-под стен Москвы не было его величеству так худо, как теперь. Несколько дней пролежал он пластом, и к нему врачи допускали лишь епископа Гембицкого да молодую королеву Констанцию Габсбуржанку. Всякий раз, когда королевский секретарь выходил его покоев, толпа придворных тут же набрасывалась на него словно свора псов, забыв о епископском сане Гембицкого, и вопрос у всех на устах был только один: будет ли его величество жить или стоит уже готовиться к новому сейму? Ответ на него у епископа неизменно был один и тот же:

— Состояние его величества тяжёлое, но стабильное. — Гембицкий, опытный политик и интриган ни разу ни единого слова ни даже интонации не изменил, чтобы не давать многочисленным придворным повода к размышлениям. — Однако с Божьей помощью и вашими молитвами, вельможное панство, — он так обращался ко всем, потому что среди придворных было немало и дам, сопровождавших своих супругов, — его величество поправится и снова примет бразды правления Речью Посполитой.

Наверное, подойди в те дни армия мятежников к стенам Варшавы и предприми штурм, так столица бы пала к ногам самозванного великого князя литовского, настолько страшная сумятица творилась тогда головах у всех. Однако тот не спешил, давая войску отдых перед осадой. И прежде чем он подступил к столице, начав разбивать по своему обыкновению осадные лагеря, превращая их в настоящие крепостцы, его величеству и в самом деле стало лучше. Когда это произошло, Сигизмунд, узнав эту новость, как будто нашёл в себе какие-то прежде неведомые силы и на следующий день уже встал с койки. А неделю спустя, пускай и опираясь на руку крепкого пажа, всегда готового подхватить его величество, если у того ноги откажут, уже взбирался по винтовой лестнице на башню, чтобы своими глазами через линзы зрительной трубы поглядеть на врага.

— Московский князь снова обвёл нас вокруг пальца, — недовольно ворчал Сигизмунд, глядя на строящиеся вокруг Варшавы крепостцы, откуда уже очень скоро начнут обстрел города и передовых укреплений вражеские пушки. — Мы ждали штурма через Вислу, а он сумел побить Оссолинского и тем лишил нас почти половины конницы.

— Оссолинский свалял хорошего дурака, — не преминул задеть противника в борьбе за булаву великого гетмана коронного Александр Ходкевич, — и потерял доверенные вашим величеством ему хоругви, равно как и собственные, подляшские. Вас не первый день дожидается племянник Потоцких, молодой Станислав, гусарский ротмистр, прозванный Реверой, он чудом вырвался из той бойни и готов вам поведать всю её печальную историю.

— Пускай отдыхает, — отмахнулся король. — Если услышу, как гибли гусары, я снова расхвораюсь, и тогда уже ничто не спасёт Варшаву, а с ней и всю Речь Посполитую.

Тут он вовсе не бахвалился, а вполне трезво оценивал положение. Заболей он снова, да так, как недавно, когда и пары слов толком сказать не мог и лежал целыми днями без памяти от жара, и сенат тут же возьмёт управление на себя. А ведь хуже быть не может, когда в осаждённом городе вместо одного человека решения станут принимать шестнадцать сенаторов-резидентов. Среди них всегда найдутся и те, кто захочет прекратить войну любой ценой, в том числе и такой, заплатить которую его величество ни за что бы не согласился. Поэтому сейчас вся Речь Посполитая покоилась на плечах короля Сигизмунда, и это была вовсе не фигура речи.

— Благодаря Оссолинскому у нас нет сил, чтобы организовать вылазки, — продолжил мрачно вещать Ходкевич, — и пытаться сбить осаду или хотя бы замедлить ход работ. Сейчас вся округа в руках бунтовщиков: их фуражиры безнаказанно грабят крестьян и мелкую шляхту, забирают скот, коней, зерно, кур. Мятежники на чужой земле, и их ничего не сдерживает.

— Мазовчане — народ зажиточный, но крепкий, — засомневался король, — если они будут и дальше грабить округу, то очень скоро в тылу у них образуется конфедерация, а может и не одна.

— Это ослабит позиции мятежников, — согласился Ходкевич, — но пока у них есть Лисовский и липкинские хоругви на конфедерации сильно уповать не стоит. Кмитич с Лисовским уже показали себя отменными командирами в такого рода войне и своего шанса не упустят. К тому же от Оссолинского ушли союзные нам татары Кан-Темира. Возможно, они смогут учинить войну на коммуникациях врага, а может и вовсе не пойдут на левый берег Вислы и отправятся в Литву, наводить там страх и брать ясырь.

— Это было бы весьма кстати, — заметил его величество, — ведь недовольство в тылу скверно сказывается на любой армии.

— В Литве осталось достаточно войск, — покачал головой Ходкевич, — чтобы справиться с татарами. У Кан-Темира после Белостока их осталось не так много, чтобы устроить настоящий террор, так что на это сильно рассчитывать не стоит. Он скорее в Крым уйдёт раны зализывать, видя, что здесь ему удачи и добычи не видать. Ведь так обыкновенно в таком случае татары поступают.

— Что же вы предлагаете, пан гетман польный? — подчеркнув тоном чин Ходкевича, поинтересовался король.

— Разорить осадный лагерь на правом берегу, — принялся сыпать предложениями гетман, потому что ждал именно этого вопроса, — вряд ли там осталось много народу, если вообще все не разбежались. Можно ночью, скрытно, на лодках подвести казаков, они в этом деле большие доки. А когда лагеря на правом берегу не станет, тогда нужно снова навести наплавной мост в Прагу. По нему отправить фуражиров за припасами, особенно порохом. Его, ваше величество, нам понадобится превеликое количество, и даже обширных запасов, что есть в столице, может не хватить.

В том, что пальбы из пушек будет много, король ничуть не сомневался.