Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 91)

— Ты один пришёл, — ответил князь Ежи, — но несколько раз прежде слышалась ни с того ни с сего стрельба, и переполох был среди казаков, видимо, другим повезло меньше твоего.

— Мне вернуться нужно, — добавил Сидлецкий, прежде чем уйти отдыхать, — чтобы сообщить ваш ответ пану Станиславу и чигиринскому подстаросте, что командуют войском, идущим на выручку Збаражу.

— Вернёшься, пан Сидлецкий, — заверил его князь Ежи, — как только у нас ответ для Жолкевского будет. А покуда ступай, отдыхай.

Сидлецкий на сей раз поклонился со всем шляхетским достоинством и ушёл.

— И ты веришь ему? — стоило только за Сидлецким закрыться двери, поинтересовался Вишневецкий.

— А что мы теряем если поверим? — задал в ответ вопрос князь Ежи, и тут Вишневецкому возразить было сложно.

Выполняя страшную клятву, данную в день вылазки, Сагайдачный обрушил на Збараж всю ярость казацкой стихии. Сперва обстрел из пушек, пороха и ядер не жалели, а после он кидал в кровавые штурмы вчерашних холопов и опытных казаков. Раз за разом штурмы удавалось отбивать с немалыми потерями для врага, но гибли и защитники. Но что куда хуже с каждым днём в крепости таяли запасы провианта для людей и фуража для лошадей. Да и пороху для пушек оставалось не так чтобы много. Долгой осады Збаражу не выдержать. Ещё день-другой и придётся начать резать коней на мясо, потому что кормить получится только отборных гусарских аргамаков, для остальных фуража уже не хватает. Но ещё неделя, не больше, и под нож пойдут и эти кони баснословной цены. Тогда ни о каких вылазках и думать не придётся больше. Осажденным пешими с казаками не справиться. Шансы есть только в конном строю.

— Поверим, и это окажется казацкой западнёй, — продолжил мысль князь Ежи Збаражский, — и погибнем как потомки сарматов, в седле с копьём и концежом в руке. Не поверим — и атака на тыл казацкого войска провалится, и будем долго подыхать с голодухи, съедим коней, а что после будет…

Он замолчал, не договорив. Что бывает во время голода в осаждённой крепости, знали они с князем Константином Вишневецким оба, и оказываться в такой ситуации не хотелось ни одному из них. Лучше уж и правда: славная гибель верхом на коне и гусарской пикой в руке.

На следующее утро отдохнувший, правда голодный как собака Сидлецкий отправился в обратный путь с сообщением от князей Вишневецкого и Збаражского. Он один пробрался в Збараж и сумел улизнуть из казацкого лагеря, даже коней прихватил пару, и вскоре мчался во весь опор к Любичу, где стоял с армией и чигиринским полком Станислав Жолкевский.

— В крепости будут ждать нашего нападения, — сообщил Сидлецкий. Как только он прибыл в Любич, его тут же отвели к Жолкевскому для доклада, не дав даже умыться с дороги и привести в порядок одежду. — Князья передают вам, пан Станислав, что готовы ударить совместно с вами, однако просят поторопиться, потому что фуража даже для гусарских коней осталось на несколько дней.

— Ударим одной лишь конницей, — принял решение Жолкевский. — Пан Михал, — обратился он к Хмельницкому, который, конечно же, присутствовал при докладе своего хорунжего, — бери на себя пехоту и мою лановую, и казачью, а мне отдай всех конных казаков. Останешься здесь, если наша авантюра с ударом конницей провалится — отходи к Жолкве, не дай казакам разорить моё родное имение.

— Слушаюсь, пан Станислав, — кивнул Хмельницкий, признававший за более опытным опальным бывшим гетманом право командовать всем объединённым польско-казацким войском.

И уже на следующее утро конные хоругви, возглавляемые самим Жолкевским, выдвинулись из Любича к Збаражу. Было их, как казалось едущему рядом с опальным гетманом Сидлецкому, очень мало. Самого пана Сидлецкого полковник Хмельницкий по просьбе Жолкевского поставил командовать всей казацкой конницей. Оттого и ехал сейчас Сидлецкий рядом с Жолкевским и носил за поясом тяжёлую булаву, знак своего нового чина. Малый ручеёк из людей и коней двигался по дороге к Збаражу, вокруг которого бушевало настоящее море казаков, бьющееся о его стены, словно о неприступную скалу. Вот только долго ли та скала останется неприступной, Сидлецкий не знал. И всё же Жолкевскому он верил, потому что пускай и преследовали, казалось, того неудачи, однако прежних заслуг и воинского таланта и опыта его они не отменяли. Уж с казаками-то он точно справится.

Гетман обеих сторон Днепра и всего Войска Запорожского Пётр Сагайдачный, в то время как пан Сидлецкий скакал в Любич, а после войско Жолкевского двигалось к Збаражу, что ни день устраивал новый штурм. Постоянно палили пушки. Конечно, казацкие пушкари сильно уступали наёмным из Збаража, однако палить по шанцам и редутам, да и по самой крепости, много ловкости не надо, и потому артиллерийская дуэль сперва шла на равных, а вскоре казаки начали брать верх. Пороху и ядер у них было достаточно, да и подвозили им новые из захваченных шляхетских крепостиц, где частенько можно найти даже пушку другую, а уж пороха всегда в достатке. Под прикрытием орудий на штурм шли черкасы и вчерашние холопы, которые уже мало чем уступали чубатым казакам. Сколотив осадные щиты, обив их бычьими и коровьими кожами, казаки шли на в атаку на шанцы и редуты, окружавшие Збараж. Оттуда по ним палили прямо-таки ураганным огнём, и всё равно они добирались до рвов, где гнили тела после недавних штурмов, вытаскивать их было некому и они лежали там, распространяя чудовищное зловоние на всю округу и грозя и казакам, и ляхам эпидемией. А оттуда, прямо по гниющим трупам, забросав их фашинником, казаки кидались на штурм. Звенели сабли, палили пищали и пистолеты, защитников поднимали на посаженные торчком на длинные древки перекованные крестьянские косы. Однако осаждённым каждый раз каким-то чудом удавалось сдержать жуткий натиск казачьей стихии. Казалось, лишь какого-то жалкого мгновения не хватало, чтобы сломить наконец сопротивление ляхов, но всякий раз казаки откатывались от валов и шанцев прежде. Они отходили и вслед им палили из мушкетов и пушек, а по укреплениям вдвое сильнее били из казацкого стана.

— Почему же так, — говорил Сагайдачный, — отчего ляхи так крепко держатся, отчего не можем мы взять эту проклятую крепость?

— Сила за ними, — пожимал плечами Шелобод, который часто сиживал с ним долгими вечерами под грохот орудий, паливших порой до самой полуночи. — Крепко они сидят в Збараже, жить хотят. Все знают, что ты обещал всех в крепости под корень извести, а князей обоих, попадись они тебе живьём, на колы посадить. Вот бьются, что твои черти, знают, твоё слово крепкое, ты его завсегда держишь. Сказал, что всех в Збараже под корень изведёшь, значит, изведёшь. Сказал, что князей на колы посадишь, значит, посадишь.

— А как ещё быть с ними? — настаивал Сагайдачный. — Не поймут казаки, коли я начнут переговоры вести с Вишневецким да Збаражским. Я здесь нашу Державу, казацкую, строю, ляхам тут места нет.

— Вот и бьются за своё место под солнцем, — рассудительно заметил Шелобод.

Были они по казацкому обычаю трезвы. Во время войны пить в войске было строжайше запрещено, и тому, кто запрет нарушит, грозило не приковывание к пушке, а лютая смерть под ударами палок своих же товарищей.

— Всем жить охота, — добавил он, — вот и умирают за жизнь, считай.

— Да ты никак в семинарии обучался, пан хвилософ, — рассмеялся, правда, не слишком весело Сагайдачный.

— Долго на свете живу, — развёл руками Шелобод, — дольше меня, почитай, только Арапыч, наверное, из всего коша землю топчет. Много с кем говорить довелось. И с хвилософами тож. Они горилку очень уважают.

И вот как-то утром, когда туман ещё стоял над землёй, рассеиваясь под лучами солнца, в тылу казацкого войска запели тревогу горны и забили барабаны, призывая всех строиться.

— Что такое⁈ — выскочил из своего шатра Сагайдачный, в одной рубахе, как спать лёг, но с саблей и пистолетом в руках. — Отчего тревога⁈

— Ночью, — подбежал к нему Шелобод, — подкралась конница ляшская с тыла. Тихо прошли и теперь строятся для атаки.

— Ах же они чёртовы дети! — вскричал Сагайдачный. — Строй казаков, Шелобод, отобьёмся. И по крепости вели палить изо всех пушек. Знаю я их породу змеиную. Вот кто слал лазутчиков в Збараж! Хотят разом ударить по нам своей конницей. Ну да ничто, казаки народ крепкий. Сдюжим!

Пушки ударили из казацкого стана по шанцам и редутам, окружавшим Збараж, оттуда им тут же ответили слитными залпами. Тем временем казаки спешно строились в тылу, тащили рогатки и осадные щиты, чтобы укрыться ими от атаки польской кавалерии. А в самом Збараже уже садились на коней гусары и панцирные казаки, исхудавшие от голода так, что в ремнях приходилось чуть ни каждый день новые дыры пробивать. Скакуны их тоже исхудали, даже у гусарских аргамаков рёбра видны, чего обыкновенно с такими дорогими конями не допускали.

И как только в тылу казацкого стана началась заваруха, которую отлично было слышно в самом Збараже, а увидать можно было через зрительные трубы с его стен, по сигналу открылись ворота. Несмотря на шквальный огонь казацкой артиллерии к осадному стану помчались стройные ряды гусарской и панцирной кавалерии. Лучшей в мире!

Николай Пац, епископ Жемайтский, вернулся-таки в Дрогичин. По той же самой переправе, наведённой военными инженерами для пеших полков. Он проехал по ней первым, в своём же возке, но на сей раз окружали его не ландскнехты, а спешившиеся шляхтичи из отряда Лазаря Кмитича. Увидев побоище на переправе, магистрат и бургомистр Дрогичина сильно струхнули, решив, что войско мятежников уже на обоих берегах Буга, и более того, на город прямо сейчас спустят дикие татарские орды. О том, что липки ничуть не хуже крымчаков, когда дело доходит на резни и грабежа, в Дрогичине все отлично знали. Поэтому стоило только появиться на горизонте первым разъездам нашей армии, как из города уже поспешили гонцы с предложением о сдаче.