Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 53)

— Братья Збаражские вряд ли приедут, — заметил Острожский. — Они прочно с Короной повязаны и о литовской своей крови позабыли давно. Старший, наверное, уже каштелянство в Кракове получил. Он ведь давно хотел эту должность для себя и интриговал против меня в Варшаве. Другие же слишком мелкие птицы, чтобы на титул великого князя претендовать, не пойдёт за ними никто, и денег у всех этих Воронецких с Порыцкими не хватит, чтобы с нами потягаться.

— И как вы предлагаете бороться с Вишневецким? — поинтересовался у него я. — Одного мы на поле боя разбили, с другим так не получится.

— Он опаснее своего кузена, — заметил Сапега, — пускай и происходит из младшей ветви рода. Как видите, он не поспешил в Варшаву, решил, видимо, что и Константина королю довольно будет. Если сможет тот успеха добиться, так честь всему роду, а коли лоб расшибёт, как оно и вышло, так можно и на другой стороны сыграть.

— Весьма ценное замечание, пан канцлер, — кивнул я, — но оно нам никак не помогает.

— Тут только на Сагайдачного надеяться, — развёл руками тот. — Ежели вспыхнут владения Вишневецких в Малопольше, ему станет не до великокняжеской короны.

— На это надеяться не стоит, — развёл руками Ходкевич. — Черкасы, конечно, народ буйный и склонный бунтовать, однако и ненадёжный вместе с тем. Что на уме у того же Сагайдачного, никто не предскажет. Он может выслушать наших людей, а после головы их в Варшаву отправить, чтобы снова стать гетманом с позволения польского короля.

— До сих пор, — поддержал его Януш Радзивилл, — никаких вестей о бунте в черкасских землях нет.

Новости оттуда мы получали регулярно. Их несли казаки, решившие вступить в наше войско. Таких было не так чтобы много, однако тонкий ручеёк с тех земель не пересыхал никогда. Благодаря ему мы хотя и с известным опозданием, но были в курсе того, что творится на юго-восточной окраине Польского королевства.

— Раз на это надежды пока нет, — кивнул я, — либо она призрачна, то вопрос мой так и остался без ответа.

— Это будет битва политическая, Михаил Васильич, — развёл руками Сапега. — Такого в Московском царстве быть не может, там давно уже заведён порядок такой, что всякий борется за место поближе к царю. У нас же всё совсем иначе, как у romani[1] заведено, и ведётся часто борьба меж равными за то, кто станет среди них первым. Помните, Михаил Васильич, кровь Гедемина не даёт Вишневецкому никаких преимуществ перед вами. И права ваши на литовский великокняжеский стол точно такие же как у него. Давно уже не по крови, но по силе человека и его союзников счёт на сеймах идёт.

— А кто из магнатов литовских может выступить в его поддержку? — поинтересовался я, и тут же все взгляды упёрлись в Ходкевича.

К чести гетмана он выдержал их, не моргнув глазом, а потянув приличествующую паузу, ответил мне и сразу всем присутствующим.

— Пускай Адам Вишневецкий и женат на моей сестре, — произнёс он, — для меня это ничего не значит. Я отправил свою булаву Жигимонту Польскому и снова приму её лишь из рук великого князя литовского, выбранного сеймом, а не отправленного к нам из Варшавы.

— Так ведь Адам Вишневецкий, — возразил я, — может и свою игру вести, пожелав лично возглавить наше дело и приняв на себя великокняжеский венец.

— Род его разделён меж Польшей и Литвою, — тут же нашёлся Ходкевич, — и нет ему веры.

— Как и ваш, пан Ян Кароль, — глянул ему прямо в глаза Януш Радзивилл. — Ведь родной брат ваш, Александр, нынче отчаянно борется в Варшаве за королевское внимание, возжаждав получить булаву польного гетмана. Люди его, покинувшие вместе с ним Литву, на каждом углу в Варшаве кричат, что Александр-де разобьёт нас и вернёт Литву в материнское лоно Речи Посполитой. А вас, пан Ян Кароль, притащит королю на аркане вместе с нами всеми и бросит к подножию трона для суда.

— Вы знаете, пан Януш, — на сей раз отвечая Ходкевич побагровел, — что я со старшим братом своим давно не в ладах. В то время как Вишневецкие всегда выступали единым фронтом.

— Да уж, — усмехнулся, пойдя на попятную, Радзивилл. Наверное, понял, что перегнул палку, почти открыто засомневавшись в преданности Ходкевича, — с теми землями, какими владеют Вишневецкие, у них никогда не пойдёт спор о наследстве.

— Не время ссориться, панове, — оборвал их я, — словно бояре в царской думе. Мы сейчас должны единым фронтом выступить всюду: и на войне, и особенно на сейме. Как бы ни был богат Адам Вишневецкий, даже всех его денег не хватит, чтобы купить шляхту одному. Его капиталу не сравниться с нашим общим.

— Не так уж он и велик, — вмешался обычно молчавший подскарбий Волович. Старик присутствовал на большей части наших совещаний, однако предпочитал помалкивать, пока не доходило дело до его прямых обязанностей. А вот сейчас речь зашла как раз о деньгах, его, можно сказать, вотчине. — Я про наш общий капитал говорю, панове. Сейчас все дела в Литве ведутся только на частные деньги, включая великокняжеские, конечно. А вот казна давно пуста, потому что ни ломанного гроша мы не получаем. Земли не разорены, однако налоги и пошлины просто оседают в карманах шляхтичей-землевладельцев и тех магнатов, что не перешли на нашу сторону. Но как долго мы сможем за собственные деньги вести войну, я не могу сказать, ведь я всего лишь подскарбий великий литовский и распоряжаюсь одной лишь пустотой в казне великого княжества.

— И всё же, — гнул своё я, — Вишневецкому не привести с собой достаточно сторонников и не купить стольких, чтобы голоса их перевесили наши. На что он может надеяться? Ради чего явится в Вильно на сейм, если на победу ему рассчитывать нет смысла?

— Затянуть сейм, — ответил князь Януш Радзивилл. — Пока шляхта будет в Вильно бряцать саблями, мы не сможем нормально готовиться к грядущей войне. Вишневецкий потянет время, поиграет в democratia romana,[2] а после укатит себе обратно в Брагин, довольный проделанной работой.

— Он ведь даже за казну, которую мы опустошили, может затеять тяжбу, — снова вступил в разговор Волович, — ведь никто, кроме великого князя литовского, не имеет права брать оттуда деньги.

— Сейм в Люблине, — добавил, скорее всего для меня персонально, Сапега, — шёл почти полгода.

Мы таким количеством времени не располагали. Даже несколько недель промедления могли стоить нам всех начинаний. Поэтому мы так долго обсуждали, как же нам парировать угрозу, что несёт Адам Вишневецкий.

— У нас нет полугода, — напомнил я всем без особой нужды, — даже пары недель промедления нет, — озвучил я всем собственные мысли. — Что можем мы сделать, чтобы не допустить затягивания решения?

— Лишь одно может помочь нам, — заявил князь Януш Радзивилл, — военная угроза. Если явный враг подступит к нашим границам, мы вправе будем ограничить время сейма, чтобы осталось достаточно его, дабы успеть собирать шляхетское ополчение и выступить на врага. Если Адам Вишневецкий приедет не проводником польской воли, но как претендент на великокняжеский престол, он не сможет вопроспротивиться этому.

А вот на этот счёт у меня была одна весьма перспективная идея, и теперь самое время воплотить её в жизнь. Тем более, кое-кто уже загостился в Вильно, пора бы ему и домой возвращаться.

[1] Римлян (лат.)

[2] Римскую демократию (лат.)

Конечно же, курфюрста бранденбургского Иоганна Сигизмунда никто в подвале не держал. Он находился под арестом в выделенных ему комнатах виленского дворца. О том, что покидать их он не может, напоминал караул из молчаливых драбантов перед дверьми. Да и то, пожелай курфюрст прогуляться по городу, никто не стал бы ему препятствовать, всего лишь сопроводили бы его, да не дали наделать глупостей вроде попытки к бегству. Многочисленная свита и личная охрана немецкого князя находилась при нём, однако во время прогулок его неизменно сопровождали литовские драбанты — солдаты молчаливые, набранные из жмудинов,[1] которые и по-польски и литовски говорили с трудом, а уж немецкого и в помине не ведали, кроме пары-тройки особо забористых ругательств, которыми награждали их унтера.

— Долго ли ещё продлится моё заключение? — приветствовал меня вопросом Иоганн Сигизмунд. Называть меня князем или тем более своим братом он явно не собирался.

— Уверен, — усмехнулся я, — вы сбежите из-под замка сегодня же ночью. Конечно, никто не передаст вам напильник в хлебе или ещё чего-то в духе старинных романов. — Не знаю, был ли подобный штамп в тогдашней литературе, но почему-то захотелось ввернуть. — Однако, ручаюсь, вы покинете Вильно ещё до рассвета причём со всей своей свитой и драбантами. Если хотите, под видом погони, я приставлю к вам десяток шляхтичей, они проводят вас до границы.

— В этом нет необходимости, — отмахнулся понявший теперь всё курфюрст. — У меня достаточно людей, чтобы без приключений добраться из Варшавы в Вильно, дальше на запад, к прусской границе, всё спокойней.

Тут он был не прав. Однако спорить с курфюрстом я не стал. Решил, что выделю ему охрану под видом погони, пускай проводят до границы, хуже точно не будет. А заметит, так не велика беда — все мы тут пауки в банке, никто друг другу не доверяет и ждёт подвоха. Однако улыбаться и жать руки это совсем не мешает.

— Я не спрашиваю ради чего вы, великий князь, — теперь уже изволил снова признать меня Иоганн Сигизмунд, — затеяли весь этот спектакль с моим арестом. Теперь ясно, что у короля польского не будет лишних вопросов, когда я начну вербовать людей у себя в Бранденбурге, а после поведу через коронные земли в Пруссию. Однако вы могли бы и меня предупредить, что арест фикция и мне нужно только правильно сыграть свою роль.