Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 52)

— А откуда им взяться? — усмехнулся Радзивилл-Сиротка. — Шляхтичи, даже самые бедные, этому учиться не желают, да и негде у нас. Не из холопов же готовить канониров.

Тут я снова вспомнил дворянина Волуева, который конному бою предпочитал именно пушечное дело, и отлично держал оборону в Царёвом Займище против многократно превосходившей его численно, да и качественно, что уж греха таить, армии Жолкевского. Под Смоленском и в Московском побоище он, командуя всем нарядом, не подвёл войско и показал себя с наилучшей стороны.

Ослабление власти Варшавы почувствовали и в Пруссии. Причём не только в Кенигсберге, но и в Бранденбурге. По дороге из Варшавы курфюрст Бранденбургский Иоганн Сигизмунд неожиданно отправился прямиком к Вильно, якобы с целью навестить родственницу свою, невесту князя Януша Радзивилла, чтобы разорвать их помолвку и забрать её у недостойного жениха. Но на самом деле всё обстояло несколько иначе.

— Я прибыл на сейм, — заявил курфюрст, которого представил мне князь Януш. — Ни о какой помолвке и речи теперь быть не может и не только потому, что ты, Иоганн, — мы говорили по-немецки и имена наши курфюрст произносил на этом же языке: тогда вообще так было принято, — поднял мятеж. Насколько я понимаю, тебя можно поздравить.

— Рано ещё, — отмахнулся польщённый осведомлённостью Иоганна Бранденбургского о его семейных делах князь Радзивилл. — Сколь раз уже доктора говорили, что будет радость в нашем доме, но нет, обходила стороной.

— Пускай Господь дарует вам сына, — пожелал курфюрст, — и не будет нужды в помолвке, о которой мы сговаривались с вами.

— Однако она дала вам славный повод приехать в Вильно, — заметил я.

Курфюрст глянул на меня с огромным удивлением. Так обычно и бывало, когда малознакомые люди понимали, что я хорошо говорю по-немецки, а значит понимаю всё, что они при мне говорят. Я этим уже не раз пользовался, частенько не раскрывая знания этого языка, но сейчас мне требовалось поговорить с курфюрстом и таиться я не собирался.

— Да, — кивнул быстро оправившийся от первого удивления Иоганн Сигизмунд, — повод весьма убедительный.

Вот только тёзка твой из Варшавы в него ни за что не поверит, однако и высказать ничего не сможет. Разрыв помолвки, которой пускай как будто и не было, между персонами вроде князя Радзивилла и курфюрста Бранденбургского, без личного визита обойтись никак не может. Иначе это уже прямое оскорбление, а возможно и повод к войне, а уж устроить лихой налёт на Прусское герцогство, куда пока не совались лисовчики и прочие примкнувшие к ним охотники из полунищей шляхты, можно устроить в любой момент. Желающие пограбить богатые земли его в очередь выстроятся как только услышат новость о таком рейде.

— И что же привело вас в Вильно на литовский сейм? — поинтересовался я, сделав акцент на слове литовский. Времени разводить политесы не было. Нужно решить ещё сотню дел, причём большую часть их надо было переделать ещё вчера.

— Справедливое замечание, великий князь, — обозначил меня ровней курфюрст, хотя почти уверен, признаёт он меня только на словах, — однако литовское дело может стать не столько литовским, сколько общим, если вы понимаете о чём я говорю.

— Как раз таки общему делу мы собираемся положить конец на сейме, — ответил я, — если вы понимаете о чём я говорю.

Намёк более чем прозрачный, ведь в Пруссии, регентом который был Иоганн Сигизмунд, как и его родное герцогство Бранденбургское, были вассалами Речи Посполитой и таким образом входили в то самое общее дело, которым руководили из Варшавы.

— Более чем отлично, великий князь, — кивнул Иоганн Сигизмунд. — На том же сейме я собираюсь объявить о разрыве ленной присяги по отношению к королю Сигизмунду Польскому и провозгласить свободу Бранденбурга и всей Пруссии.

— Не рановато ли? — покачал головой Сапега. — Ход конечно хорош, и он поможет нам во время сейма перетянуть на свою сторону сомневающихся и колеблющихся, однако всё же может сейчас оказаться не ко времени.

— Я согласен с канцлером, — добавил я. — И считаю открытое неповиновение и разрыв присяги преждевременными. Вас же, дорогой брат, — все правители братья, и я решил сделать ещё один шаг навстречу, проверить, ответит ли мне курфюрст Иоганн любезностью, — объявят изменником и лишат регентства в Пруссии. А вы уверены, что там найдётся достаточно ваших сторонников, чтобы удержать власть?

Формально правителем Прусского герцогства был невменяемый Альбрехт Второй, страдающий с детства слабоумием. За него правили те самые оберраты, которых уже поминали на наших советах. Иоганну Сигизмунду удалось добиться регентства над безумным правителем. Вот только все понимали, стоит ему объявить о независимости, он тут же лишится регентства, пускай и почти формального, ведь без разрешения из Варшавы даже приехать в Пруссию не имеет права.

— Неповиновение Польскому королевству, — заявил он, — позволит мне нанять несколько рот ландскнехтов и поможет навести порядок в Пруссии, чтобы стать вам верным союзником.

— Не успеете, — покачал головой несостоявшийся пока свояк курфюрста, князь Януш Радзивилл. — Оберраты тоже наймут людей, денег-то у них не меньше вашего, а то и побольше будет, и в Кенигсберге вас встретят и угостят так, что мало не покажется. Этак вы не только герцогом прусским не станете, но и Бранденбурга лишитесь. На него-то у Жигимонта Польского быстро найдётся наместник.

Курфюрст Иоганн сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели, однако возразить ему было нечего.

— Нужно умнее поступить, — предложил я, вспомнив уловку князя Дмитрия в Московском побоище. Политика такое дело, где учиться приходится у отпетых негодяев вроде царёва брата. — Наберите ландскнехтов и приведите их в Пруссию для защиты королевских земель. А уж как использовать наёмных солдат, вы знаете не хуже моего, брат мой.

— Но поверит ли мне наш брат Сигизмунд? — с сомнением и иронией в голосе, которую очень хорошо было слышно, когда он назвал короля польского нашим третьим братом, поинтересовался курфюрст Иоганн.

— А вот в этом я могу вам помочь, — усмехнулся я, и не поворачивая головы, бросил стоявшему как обычно справа от моего кресла командиру наёмников. — Капитан Аламар, арестуйте курфюрста и проводите его в выделенные ему покои. Не выпускать оттуда без моего приказа.

— Это — произвол! — выкрикнул тот, когда пара крепких ландскнехтов взяли его под руки повели прочь. — Произвол и насилие!

Под истошные крики курфюрста едва ли не волоком вытащили из большой залы виленской ратуши.

— Вы только что нажили себе смертельного врага, Михаил Васильич, — покачал головой Сапега. — Курфюрст самолюбив и не спустит вам такого оскорбления его личности.

— Он достаточно умный человек, — ответил я, — и когда пройдёт первый гнев, я сам с ним побеседую. Он всё поймёт.

Ну а пока мы возвращались к более насущным делам.

И если в военных вопросах все полагались на моё мнение и гетмана Ходкевича, а также в меньшей степени на Януша Радзивилла, который тоже имел кое-какой опыт, то в делах мирных порой споры шли жарче некуда. И главным вопросом был, конечно, принимать ли иные кандидатуры на выборы великого князя Литовского или же ограничиться мной одним. С одной стороны безальтернативные выборы не оставляли мне никаких шансов проиграть, если уж сейм соберётся, с другой же порождали множество проблем в виде обиженных родовитых господ вроде тех же Вишневецких, права которых на литовский престол были куда более обоснованными нежели мои. Вот только позволь мы выдвигать таких кандидатов, и завтра же в Вильно может заявиться кто-нибудь из тех самых Вишневецких или их ближайших родичей князей Збаражских, или вовсе Воронецких с Порыцкими, которые вели свой род от Корыбута Ольгердовича и были Гедиминовичами по прямой, а не женской, как я, линии. Конечно, на сейме это будет играть далеко не первую роль, однако аргумент против меня довольно весомый, ничего не скажешь. Кровь — не водица.

— Нельзя допускать на выборы тех, кто запятнал себя действиями против Литвы, — решительно заявил Януш Радзивилл. — Этим мы закроем дорогу Вишневецким.

— Лишь Константину, — возразил Ходкевич, — а Михаил ничем себя перед Литвой не запятнал.

— Тот лишь в сторону Валахии с Трансильванией смотрит, — отмахнулся князь Януш, — ему до Литвы и дела нет. Но есть ещё Вишневецкие, — добавил он. — Адам, который на сестре вашей, гетман, женат. Вот он уж точно может, прямо как курфюрст Иоганн к нам заявиться. Этак по-родственному.

Сыгравший не последнюю роль в деле с первым самозванцем Адам Вишневецкий, как и родственник его Михаил, ввязался в авантюру со вторым и даже был у того великим конюшим, покуда не вернулся домой от греха подальше. Вот только его вражда с Русским царством, длившаяся со времён царя Бориса, никакого отношения к Литве не имела, и значит он вполне мог претендовать на титул великого князя Литовского.

— Он самый серьёзный противник ваш, Михаил Васильич, — признал Сапега, — борьба с ним будет очень сложной. Адам Вишневецкий богатый магнат, и может купить себе много голосов. Его стоило бы переманить на нашу сторону, — осторожно заметил он.

— Я не стану якшаться с теми, кто за второго вора стоял, — покачал головой я, — и о том всем говорил прежде. Да и поздно уже, пан Лев, когда земли Вишневецких разоряют лисовчики и охотники из Литвы, да ещё и казаки вот-вот восстанут, если это, конечно, случится. Нет, пан Лев, Вишневецкие нам уже только враги, никак их в наш стан не перетянуть, даже если бы я хотел это сделать. А я, повторюсь снова, делать этого не желаю и не стану.