Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 112)

— Наёмная пехота ещё может быть, — покачал головой князь Януш, — кое-кто из выбранцов, особенно прошедших Белостокскую битву, тоже. Но остальные… Тут у меня сильные сомнения, если уж быть откровенным с вами, Михал Васильич.

— Самых необстрелянных и оставим в резерве, — кивнул я.

— Вы собираетесь выманить на поле вражескую кавалерию, — сразу разгадал мой план Ходкевич. — Вот только это достаточно очевидный манёвр, и противник может разгадать его.

— Но удержится ли он от кавалерийской атаки на отступающие войска? — поинтересовался я у Ходкевича. — Особенно после целого дня обстрелов и беспокойной ночи.

Тут гетман признал мою правоту и добавил:

— Командуй всеми войсками мой брат, — сказал он, — кавалерия вовсе не покинула бы городских стен. Однако теперь, раз всадники стоят между валов, уже не он или не только он один решает, как воевать.

В этом и была главная слабость коронного войска. Слишком уж много у него голов вместо одного воеводы, как принято у нас, в Русском царстве. Нет человека, готового взять на себя всю ответственность, а не делить её с другими, и волевым решением отправить полки на битву или же, наоборот, удержать их на позициях, не давая броситься в ненужную атаку.

К концу ночи у Александра Ходкевича глаза слезились от пороховой гари, висевшей в неподвижном августовском воздухе сплошной пеленой. Обстрел с обеих сторон не прекращался ни на минуту. Из траншей, которые мятежники подвели едва ли не под самые валы, палили из мушкетов и гаковниц, которые московиты называют затинными пищалями. Из вражеского осадного лагеря вовсю лупили пушки, старались даже тяжёлые орудия, нанося порой непоправимый вред пушкам на валах.

Но выматывала не только стрельба, к ней и привыкнуть можно, тем более что Александр Ходкевич был человек военный и на поле боя чувствовал себя вполне уверенно. Куда хуже было постоянное ожидание штурма. Сам гетман польный считал, что враг обязательно атакует ночью. Ведь от московского князя ждут каких-то неожиданностей, и подобная вполне в его стиле. Несколько раз за ночь пальба из траншей и даже осадного лагеря мятежников стихала, тогда он командовал готовиться к вражеской атаке. Солдаты поднимались на валы, всадники садились в сёдла, однако враг не спешил бросаться на штурм. Траншеи оставались тихи и казались пустыми, как будто оттуда не палили из мушкетов и гаковниц считанные секунды тому назад. В томительном ожидании проходили минуты, кажущиеся осаждённым часами, и вдруг без сигнала обстрел продолжался, заставляя обороняющихся снова отступать за валы, чтобы укрыться от ядер и пуль, летящих из траншей и осадного стана. И так до самого утра, пока солнце не показало свой край из-за горизонта.

Когда враг снова прекратил пальбу, Ходкевич, конечно же, приказал подниматься на валы, однако солдаты, даже отлично вымуштрованные замойцы, выполняли команды без прежнего рвения. Никто не ждал, что враг решится на штурм. Все, даже сам гетман, считали, что впереди их ждёт ещё один день обстрелов и правильной осады. Ходкевич не поверил даже пению труб и грому барабанов, раздавшимся из осадного стана. И лишь когда из траншей наверх потащили обитые бычьими шкурами и увешанные мешками с песком щиты, а из вражеского лагеря, под прикрытием таких же точно щитов, начала выходить пехота, гетман словно очнулся ото сна. Вынырнул из кошмара, длившегося всю ночь и развеявшегося с первыми лучами солнца.

Трубам и барабанам в лагере мятежников ответили трубы и барабаны на валах. Пушки ударили по наступающим с удвоенной силой. Однако и с холма, на котором резались весь день и большую часть ночи казаки Жолкевского и лёгкая пехота Замойского с шотландцами Каннингема и Рамсея, им отвечали, практически подавив всю коронную артиллерию на левом фланге. Да и тяжёлые орудия, чьи ядра легко перелетали наступающую пехоту и врезались в валы, продолжали стрелять.

Из траншей наступали передовые хоругви, в основном венгерской пехоты, гайдуки с выбранцами. Они шли за осадными щитами и палили из-под их прикрытия. Солдаты с гаковницами оставались в траншеях и стреляли оттуда по валам. Покуда не начнётся штурм, им было настоящее раздолье.

Но вот первая волна атакующих добралась до валов. Они закидывали на валы длинные лестницы и карабкались под ним под обстрелом сверху. Палили в ответ из мушкетов и пистолетов. Швыряли ручные гранаты едва ли не прямо в лица обороняющимся. Однако стрельба почти сразу сменилась чудовищно жестокой рукопашной. Она закипела по всей линии валов. Тела валились по обе стороны, залитые кровью, порой изуродованные так, что и не понять, что это человек был. Выбранцы с гайдуками были привычны к такой войне. Они пускали в дело сабли, ножи, топорики, резали, убивали, раскалывали головы, но и сами гибли во множестве.

Валы в какой-то момент стали подобны гигантским морским волнам, вскипавшим не пеной, но людской кровью.

Вторая же волна наступающих запаздывала. Пускай по ним уже не стреляли из пушек с валов, однако двигались ровные шеренги немецкой и венгерской пехоты не быстро. Никто не спешил в атаку. Осадные щиты, конечно, оставили, больше в них надобности не было, и всё равно никто не торопился кидаться бегом на штурм валов, как будто там уже не дрались насмерть и не гибли их товарищи.

Ходкевич понимал, враг всё делает правильно. Авангард связал боем войска на валах, не давая стрелять пушкам, ведь сейчас даже их обслуга отбивается от наседающих гайдуков с выбранцами. Поэтому основные силы без лишней спешки, в полном порядке могут подойти и ударить по укреплениям, опоясывающим Варшаву. Тогда всё будет зависеть от стойкости обороняющихся, но в них, независимо чьи это были солдаты, коронные, Замойского или Жолкевского, Ходкевич верил. Они не подведут, не только выдержат удар авангарда, но и натиск главных сил мятежников.

Гетман так увлёкся наблюдением за полем боя, да и устал от бессонной ночи, что даже не заметил, как к нему примчалась целая кавалькада всадников, ведомая самим королём. Он едва успел вовремя обернуться, благо его дёрнул за рукав ближайший пахолик. Он был совсем ещё молод, и ночь без сна почти не сказалась на юноше.

— Ваше величество, — склонился перед королём Ходкевич. — Не стоит так рисковать, ваша особа слишком важна, чтобы находиться настолько близко к врагу.

Король при этих словах повёл плечами, видимо, вспомнив, как сидел в доме, а кавалер Новодворский рубил руки московским дворянам, лезущим в нему.

— Я прибыл по настоянию пана Жолкевского, — ответил король, — чтобы лично спросить у вас, пан гетман, отчего наша кавалерия не атакует врага?

— Оттого, ваше величество, — заявил Ходкевич, — что делать это несвоевременно. Когда наша пехота оттеснит врагов с валов и те начнут отступать, вот тогда и придёт час нашей кавалерии нанести удар.

— Это было бы большой ошибкой, — тут же встрял Жолкевский, который, видимо, снова пользовался большим авторитетом у короля. — Враг только и ждёт этого. Их отступление будет притворным, и нашу кавалерию встретят готовые к отражению атаки пикинеры, а после навстречу ударит конница мятежников.

— Но она же не идёт ни в какое сравнение с нашей, — изумился король.

— Всё верно, ваше величество, — кивнул Жолкевский, — но как правильно говорил пан гетман, у нас её слишком мало. Мятежники имеют численный перевес, который вместе с поддержкой пехоты, может если не побить, то уж точно сильно преуменьшить преимущество нашей кавалерии перед вражеской.

— И что же вы предлагаете? — поинтересовался Сигизмунд, хотя Ходкевич был уверен он уже знает ответ, и лишь даёт Жолкевскому возможность высказаться.

— Ударить прямо сейчас, — не подвёл короля тот, — пока враг разделён. Отрезать штурмующий валы авангард и разбить их пехоту.

— Но что помешает врагу ударить навстречу нам своей кавалерией? — тут же задал резонный вопрос Ходкевич. — Она будет также подкреплена пехотой, только свежей, не сбитой с валов, идущей в атаку.

— То, пан гетман, — объяснил ему Жолкевский, — что московский князь, командующий битвой этого просто не ждёт.

— Ваше величество, — почти взмолился Ходкевич, — будет большой ошибкой бросать в атаку нашу кавалерию именно сейчас. Нужно ждать, пока враг откатится от валов и добивать его разбитого, покуда он не успел перестроиться.

— А если валы падут? — поинтересовался у него король. — Что тогда будет с кавалерией? Отступив в город, за стены, она потеряет всю свою силу. Я прислушаюсь к словам пана Станислава, — кивнул он Жолкевскому. — Вот мой приказ, пан гетман польный коронный, велите трубить атаку кавалерии.

Снова пытаться бросить у ногам короля, а точнее к ногам его коня, гетманскую булаву — Ходкевич не стал и пытаться. Понимал, на сей раз Сигизмунд не будет удерживать его, а может быть просто передаст её Жолкевскому, отправив самого Ходкевича в Варшаву. Раз у него осталась ещё хоть какая-то власть на поле боя, он хотя бы разумно распорядится кавалерией, не нарушив при этом королевского приказа.

— Атаковать панцирным казакам и рейтарам, — начал раздавать приказы пахоликам Ходкевич. — Лёгким хоругвям идти на правом фланге. Левый — оставить пустым.

— А как же гусары? — тут же поинтересовался у него король, и не думавший покидать позиции.