Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 114)

Я отличал пышно одетых гусар Замойского от жолкевцев в побитых и чиненных кирасах. Но и те и другие рубились отчаянно и жестоко, не уступая друг другу ни в чём. Снова передо мной мелькала галерея перекошенных в гневе лиц, брызжущих пеной изо рта, с оскаленными словно у диких зверей зубами и горящими ненавистью глазами. Я бил по ним, чтобы избавиться, как от кошмарных видений, да и весь бой этот отчего-то казался кошмаром, чем-то ненастоящим. Такие же ощущения были и в Коломенском, когда мы дрались в окружении, и шансы не то что на победу, на спасение таяли с каждым ударом сердца. Тогда меня вырвал из плена морока Зенбулатов, теперь же я с каждым взмахом палаша погружался в него всё сильней, словно в топкое, вязкое болото. Трясину из стали и крови.

Когда всё затянуло красным туманом, я и не заметил. Потом понял, что кто-то попал мне по шлему и кровь льётся в глаза. Но времени утирать её нет. Я отчаянно работал палашом, отбиваясь от наседающих со всех сторон врагов и бил в ответ. Оружие наливалось свинцом, боль всё сильнее отдавала в плечо после каждого удара, спина разламывалась, ноги ныли из-за того, что я то и дело привставал на стременах, чтобы удобнее было нанести удар сверху — прямо по голове. Широкий и тяжёлый клинок палаша буквально вбивал прочные гусарские шлемы в головы врагам, иные же раскалывал, а вместе с ними и черепа, когда и прямо до челюсти, только зубы во все стороны летели.

А потом всё кончилось, как всегда одним махом, словно ничего и не было. Вот только что я рубился с гусарами, и вот уже палаш висит на тепляке, а оказавшийся рядом Зенбулатов перевязывает мне голову полотняными битами. Хорошо, что именно он, ведь татарина я заставлял их кипятить, а после носить в суме отдельно от всего остального, чтобы никакая зараза не попала. Другие этим никогда не занимались, да я и не старался никого убедить, тут лучшим материалом был размятый хлеб с паутиной, а о том, чтоб хотя бы опустить бинты в горячую воду — никто и не думал.

— Что… — прохрипел я, голос после схватки плохо повиновался я. Однако Зенбулатов был опытный дворянин и понял меня без лишних слов, ему и одного моего рыка «что…» вполне хватило.

— Пехота подошла, — ответил он, — и потеснила гусар и остальных всадников. А пятигорцы Тамбиева прошли левым флангом и ударили оттуда.

Вот можно и возвращаться на наблюдательный пункт, тем более что с порубленной головой, когда шлем на голову на наденешь, в бою делать нечего. Я развернул своего аргамака и мы с Зенбулатовым и моими дворянами, что присоединились ко мне, когда польские гусары отступили, и я оказался в тылу, направились обратно. Теперь бой пойдёт и без меня. Нет нужды самому скакать впереди на лихом коне.

Вот тут его величество не удержался и расколотил-таки зрительную трубу. Только футляр и линзы её топтал не сам король, а нервно приплясывающий, чувствуя гнев седока, королевский аргамак.

— Проклятье! — выкрикнул его величество, а после добавил ещё несколько фраз на шведском и польском, которых королю и знать-то не положено, и потому свита пропустила их мимо ушей. — Как это могли случиться? Наши гусары отступают! Кавалерия разбита. Почему? Я вас спрашиваю — почему⁈

Король сорвался на дикий крик, совсем уронив собственное достоинство, однако никто в свите и не подумал упрекнуть его. Все видели, как столкнувшиеся польские и литовские гусары отчаянно рубились, и ни одна из сторон не могла взять верх. Видели, как пятигорцы прошли левым флангом под прикрытием пушек с холма, которого так и не смогли взять ни казаки Жолкевского, ни лёгкая замойская пехота. Как пятигорцы таранным ударом во фланг врезались в ополченческие хоругви и рассеяли их. Как, разогнавшись, нанесли удар гусарам. Те приняли его, не сломали строя, как ополченцы, но теперь дрались уже в полуокружении. На валах же выбранцы с гайдуками, уже готовые было отступить, приободрились, видя, что к ним спешит на выручку не только пехота, но и собственная кавалерия. Они с новой силой ринулись в атаку.

— Гусары! — прокричал король. — Гусария гибнет!

Он, как и вся свита, и Жолкевский, Замойский, Ходкевич, старый Тарновский видел, как с другого фланга к гусарам подступили сразу несколько пикинерских рот, принявшись теснить их своими длинными пиками. Уставшие от долгой рубки, терпящие поражение гусары сражались отчаянно, но гибли. Гибла гордость и слава Короны Польской — крылатая гусария.

— Трубите отход, — велел Ходкевич, и никто не решился оспаривать его приказ. — Надо спасать кого можно.

Гетман обернулся к королю, который в полной прострации глядел на поле боя, где продолжали сражаться и гибнуть крылатые гусары.

— Вашему величеству лучше вернуться в Варшаву, — посоветовал Ходкевич, — и как можно быстрее. Вскоре на валах будет очень жарко.

— Я доверяю вам теперь безоговорочно, пан гетман, — положил ему руку на плечо король. Он уже пришёл в себя достаточно, чтобы делать красивые жесты и говорить правильные слова. И отлично знал, что запоминается то, что сделано последним, а потому память о его истерике нужно перекрыть каким-то по-настоящему королевским жестом и словом. И Сигизмунд их нашёл. — Сохраните, кого сможете, на стенах Варшавы нам понадобится каждый солдат.

И развернув коня вместе со свитой покинул позицию Ходкевича. А тот не солгал королю, говоря, что скоро тут будет очень жарко.

Ещё до возвращения я отправил пару своих дворян с приказом венгерской пехоте атаковать валы.

— Бегом, — добавил я. — Без строя. Пускаю бьют, как умеют.

Они умчались к Тодору Михееву, передать мой приказ.

Не успел я вернуться к курфюрсту и князю Янушу с гетманом Ходкевичем, а гайдуки с выбранцами уже, сломав строй, прямо как в голливудских фильмах, бегом бросились на валы. Иногда надо и так воевать. Они поддержали уже порядком выдохшихся, уставших от атак товарищей из первой волны, выпалили по обороняющимся в упор из мушкетов, забросали их ручными гранатами: каждый солдат венгерской пехоты нёс по две, поджигая их от фитиля своего мушкета, и лишь после ринулись в рукопашную. Их сабли и топорики собирали обильную кровавую жатву.

И всё же их недостаточно было, чтобы взять валы. Ляхи с наёмниками там стояли крепко, обслуга пушек отбивалась банниками. Выбранцы сражались и гибли, но не могли сбить врага с валов, загнать их в шанцы, где расправиться с ними будет куда проще. Но подошедшие наконец наёмники из нашего войска, переломили ситуацию на поле боя.

Польская конница покидала поле боя, отступая между валами к стенам Варшавы. Это лишало врагов на валах внутреннего стержня, руки сами собой опускались. Продолжать сражаться, когда кто-то рядом с тобой отступает, очень сложно.

Тем временем подошедшие наёмники взялись за дело крепко. Пикинеры прикрывали мушкетёров, дававших залп за залпом по валам, откуда откатилась венгерская пехота. Пули ложились густо, заставляя обороняющихся отступить. Когда же ляхи отошли с гребня, чтобы не гибнуть без толку под ураганным обстрелом наёмных мушкетёров, перегруппировавшиеся выбранцы с гайдуками снова бросились на валы. И очень быстро сбили врага оттуда, загнали-таки его в шанцы, где началась форменная резня.

С левого фланга, который прикрывали наши пушки с холма, что враг так и не сумел отбить, в шанцы, в обход валов вошли две роты прусских пикинеров из личных войск курфюрста. Они гнали перед собой обороняющихся и обслугу пушек. Те и приблизиться не могли к ним из-за длинных пик, перегородивших буквально всё свободное место в узких шанцах.

Я не слышал, как во вражеском стане запели трубы и забили барабаны, давая сигнал с общему отступлению. Я видел последствия этого сигнала. Последние обороняющиеся покинули валы, отступая к стенам Варшавы. Вот тогда я понял, это то, что мне нужно. Это было не просто поражение, но самый настоящий разгром.

Глава 29

Vae victis!

Мог ли я подумать в прошлом году, когда въезжал в Москву вместе с князем Дмитрием Шуйским и Трубецким, после победы в битве при Коломенском, что спустя одиннадцать месяцев почти так же въеду в покорённую Варшаву? Конечно, никто не приветствовал меня, не кричал мне: «Скопа Московская», как кричали москвичи. Ведь их-то я избавил от вражеского нашествия, спас от подступившего прямо к стенам ляшского войска. Варшавянам не за что было любить меня, и уж точно приветствовать наш въезд в столицу Польши никто здесь не собирался.

На наш пышный кортеж смотрели настороженно, скорее даже с опаской. Литовцев вообще недолюбливали в коронных землях, даже тех, что были литвой до Люблина, считая своего рода людьми второго сорта. Конечно, это в меньшей степени касалось великих магнатов вроде Радзивиллов, Ходкевичей или Сапег, однако даже застянковые коронные шляхтичи не считали себя ровней литовскому вельможному пану, которого запросто могли презрительно именовать боярином, намекая на их происхождение от панцирных бояр.[1] Это было одной из причин, по которой литовские шляхтичи охотно шли на службу и собирались в ополчение, особенно после Белостока, когда дело у нас пошло в гору и стало ясно, что скоро мы перейдём-таки границу коронных земель, и вот тогда-то можно будет рассчитаться за всё с кичливыми панами оттуда. И вот теперь эти самые презираемые в коронных землях литовцы, бояре, шляхта второго сорта, ехали по улицам Варшавы, а во главе их скакал я, московский князь, получивший венец великого князя литовского.