Борис Рыбаков – Ремесло древней Руси (страница 127)

Была ли в действительности Северо-Восточная Русь таким историческим феноменом?

В.И. Ленин в своей работе «Развитие капитализма в России» по поводу тульской промышленности совершенно определенно говорит, что мы «видим непосредственное преемство и связь между старыми цеховыми мастерами и принципалами позднейшей капиталистической мануфактуры» (курсив наш. — Б.Р.)[1620].

Рассмотрение фактического материала мы и должны начать с эпохи, непосредственно предшествующей развитию на Руси капиталистической мануфактуры, с XVI–XVII вв., а уже от этой эпохи углубляться в более раннее время, насколько позволят нам отрывочные и случайные материалы.

На протяжении XVII столетия постоянно встречаются в источниках указания на ремесленных старост (иногда в связи с определенным «рядом», иногда без упоминания «ряда»). Чаще всего упоминаются старосты у серебреников, иконников, кузнецов[1621]. Но встречаются они и у кирпичных мастеров, и у торговых и мастеровых людей скорняжного «ряда», и у сапожников, и у других ремесленников.

Функции старост очень близки к функциям выборных старшин цеха — они следят за качеством изделий, клеймят («орлят») специальными клеймами готовую продукцию, следят за приемом новых мастеров, производят раскладку тягла, участвуют в суде рядовичей и т. п. Нужно отметить, что правительство все время стремилось использовать старост в качестве своих агентов; для этого создавались специальные наказы старостам[1622].

Личность ремесленного старосты иногда даже охранялась законом. Так, Уложение 1649 г. определяет особый штраф за бесчестье кузнецкому старосте самопального дела.

Помимо старост, возглавлявших ту или иную ремесленную организацию, большой интерес для нас представляют сведения о записи в мастера определенной специальности. Торговый устав 1667 г. предписывает сотским черных слобод крепко следить за теми, «кто скажется, каким ремеслом или торговым промыслом захочет кормиться и в тот бы чин записался…»[1623]

По своей природе это постановление Торгового устава, созданного не без подталкивания со стороны посадского населения, очень близко к западному, отличаясь от него большей мягкостью формы.

Среди «записных» ремесленников встречаются кузнецы, молотобойцы, плотники, каменщики, кирпичники[1624].

При вступлении в тот или иной «чин» требовался вступительный взнос за целый год[1625].

При обычном для средневекового ремесла трехчленном составе (мастер, подмастерье, ученик)[1626] появление каждого нового мастера было обставлено сложными формальностями. У московских серебреников существовали особые испытания на звание мастера, соответствующие западным Meisterstück и chef d’oeuvre. У иконных мастеров производство пробной работы предусмотрено еще Стоглавом[1627].

Экзамен на звание мастера производился в присутствии старосты и мастеров. Ученик или подмастерье, доказавший свое умение и знание ремесла, получал особое свидетельство. Приведем любопытную выпись астраханских кузнецов 1679 г.: «А у выписки Астраханскихъ записных кузнецовъ, староста Пашка Матвѣевъ съ товарыщи сказалъ, по святѣй непорочной евангелской заповѣди Господни, еже ей ей, въ правду: Астраханского записного кузнеца — сынъ Петрушка Ивановъ… всякiе кузнечные дѣла, опричь луженныхъ дѣлъ, противъ своей братьи записныхъ кузнецовъ въ ровенствѣ дѣлать умѣетъ…»[1628]

Эта выпись ничем не отличается от свидетельств, выдававшихся западными цеховыми старшинами новому мастеру. Характерно даже то, что выпись дана сыну записного кузнеца — в отношении детей мастеров цехи никогда не применяли особых строгостей при приеме их в число мастеров. Пробное «изделье» было подчас непреодолимой преградой для посторонних претендентов, но для сыновей мастеров оно превращалось в формальность[1629].

Сын кузнеца Петрушка Иванов получил свидетельство о том, что может работать на равных началах с записными кузнецами несмотря на то, что не знал техники лужения.

Характерной чертой высокоразвитого ремесла является узкая специализация. На Западе цеховые уставы очень строго следили за тем, чтобы каждый мастер выполнял только определенную работу по своей узкой специальности. В Москве у старост серебреников хранились «поручные записи» мастеров, обязывавшихся делать только пуговицы, или только перстни, или только сканное дело (поручные записи 1664 г.)[1630].

Отрывочных данных XVII в. совершенно недостаточно для построения истории городских ремесленных корпораций, но они убедительно свидетельствуют о наличии отдельных элементов цехового строя в русских городах. Не касаясь рассмотренных выше «рядов», «сотен» и «улиц», уже давших нам много точек соприкосновения с западными ремесленными корпорациями, мы из приведенных данных узнаем о чисто цеховых обычаях и порядках: лица, не являвшиеся профессионалами-ремесленниками, но желавшие заниматься соответствующим ремеслом, принуждались вступать «в чин»; их обязывали получать свидетельство об умении производить работу наравне с мастерами; ремесленные организации возглавлялись старостами, выполнявшими, наряду с другими обязанностями, я судебные функции — все это напоминает нам классические цеховые уставы XIV–XV вв.

Данные XVII в. говорят о том, что корпоративный строй русского ремесла к этому времени отнюдь не являлся первичной, примитивной формой организации, а содержал в себе ряд элементов, характерных для эпохи разложения цехового строя. XVI–XVII вв. в Западной Европе — это время упадка цехов и постепенного растворения их в городских территориальных организациях. Признаки такого растворения мы можем усмотреть и в организации русского ремесла, где «ряд» или «сотня» все более и более сливались с какой-то частью городской территории. Очень интересно, что современники, знакомые с западными цехами, безоговорочно называют цехами русские ремесленные слободы и «сотни»[1631].

В 1660 г. жители только что присоединенного к России Киева просили, «чтобъ болши четырехъ сотенъ ремесленныхъ никого не было, и помѣшки и нарушенья въ томъ междо ими и правамъ ихъ не чинили против привилей королевскихъ величествъ Полскихъ, что быть междо ремесленными людми четыремъ цѣхомъ, имянно цѣхмистромъ: портному, скорнячному, сапожному, кузнечному, а инымъ всякимъ ремесленнымъ людямъ быть подъ тѣми цѣхамц, а тѣмъ четыремъ цехомъ въ послушаньѣ быть по правамъ мадебурскимъ въ ратушѣ» (курсив наш. — Б.Р.)[1632]. Киевляне начали писать свою челобитную по московской терминологии, говоря о четырех сотнях, но очень скоро сбились на более привычную местную терминологию и заменили слово «сотня» словом «цех». Очевидно, в их представлении ремесленная «сотня» настолько сливалась, с цехом, что они пользовались этими словами, как синонимами[1633].

Наличие элементов разложения цеха в XVII в. и недоразвитость цехового строя в предшествующий период ставят перед нами сложную задачу определения форм и исторического развития ремесленных корпораций.

В интересующее нас время — XIII–XV вв. — мы не знаем ни одного документа, который говорил бы определенно о русских цехах. Правда, общий облик таких городов, как Новгород, Псков, Москва, степень развитости ремесла в них, интенсивность классовой борьбы — все это сближает русские города с западноевропейскими. В области торговых и территориальных организаций («ряд», «сотня», «улица») русские города также близки к своим западным соседям. Различие заключается в отсутствии на Руси писаных цеховых уставов, которыми изобилует западное средневековье. Даже, если принять известную поправку на степень сохранности наших источников XIV–XV вв., нам все-таки придется признать меньшую развитость русских ремесленных корпораций.

Но можем ли мы только на основании отсутствия цеховых уставов безоговорочно утверждать, что русские города XIV–XV вв. совершенно не знали ремесленных корпораций, близких к западным цехам. Упомянутый выше материал по восточным цехам убеждает в том, что между возникновением и оформлением цеха иногда проходит несколько столетий. Сделаем попытку по косвенным данным проверить существование организаций ремесленников в крупных русских городах в XIV–XV вв.

При отсутствии цеховых юридических документов внешними признаками цеховой корпорации являются совместные пирушки, постройка патрональной церкви, совместное проведение праздников и т. п. Эти признаки, одинаково характерные для всех этапов развития цехового строя (и всегда одинаково второстепенные), являются наиболее явными, заметными, и ими легче всего руководствоваться в поисках корпоративных связей.

Каждый цех имел своего покровителя среди христианских святых; в честь патрона строилась церковь, являвшаяся организационным центром цеха, — здесь хранились казна и документы, здесь приводили к присяге, судили, около церкви собирались в особые праздники, близ нее хоронили умерших сотоварищей. Цех был одновременно как бы религиозным братством. В каждом цеховом уставе значительное место отведено содержанию церкви, расходам на свечи и обязательности совместного празднования дня своего патрона. Религиозная оболочка многих цехов (служившая иногда удобной маскировкой для ремесленников) нередко вводила в заблуждение историков: чем стариннее цеховые уставы, тем больше места отведено в них вопросам удовлетворения религиозных потребностей, так что многие из них производят такое впечатление, что цехи учреждены исключительно для спасения душ своих членов[1634].