И на том спасибо, Бог.
Благодать ночной молитвы
Лишь монах вкусит сполна.
Свет на каменные плиты
Ретранслирует луна.
Три перста рождают взмахи:
«Отче наш на небеси…»
Остальные спят монахи.
Как и вера на Руси.
Моя душа – как разорённый храм,
В ней будто похозяйничали готы,
А в сердце словно незаживший шрам,
И в голове мучительное что-то.
Я чёрной мессы ночью не служил,
Не ел младенцев, крови дев не знаю,
Так отчего ж одной лишь болью жил,
Терпя, ругаясь, иногда стеная?
Остатки воли жму я в кулаке
И, стиснув зубы, храм свой воздвигаю.
А где-то в предзакатном далеке
Светило в край земной перетекает.
В избёнке замшелой тенёта и мрак,
Пылюга да копоть печная.
Покинул жилище Емеля-дурак,
Из щуки уху поедая.
В соседнем дворе, под корявой сосной,
Конёк-горбунок похоронен.
Нет в этой деревне цветенья весной,
И крик раздаётся вороний.
Один лишь Кощей забредает сюда —
Почтить дорогие могилы.
Бессмертье – не благо, а просто беда,
Когда нет на радости силы.
На сказки давно настроения нет,
Тем более быль – без просвета.
Одни только звёзды да вспышки комет —
Как будто благие приметы.
Они приходят без приглашения,
Со вкусом манго и белены,
В них сумасшествие и откровение —
Странные сны.
Порою проблески осознания,
Но чаще – тяжесть земной вины,
В поту горячечное метание —
Странные сны.
А утром словно туман рассеются,
Кошмары днём не всегда видны.
Не видеть их не могу надеяться…
Странные сны.
Что ночь грядущая приготовила?
Спать с краю мне или у стены?
Нырну я в сажу? Отмоюсь до бела?
Странные сны…
Один кобель другого будто судит.
За что? Поди ж, лохматого, спроси.
Зачем же вы, собаки, словно люди,
Пытаетесь друг друга укусить?
Не надо шерсть загривка ставить дыбом
И пасти скалить в чудный день такой.
Вам некому порой сказать спасибо,
Но это ль повод растерзать покой?
Геройства нет в кровавой злобной драке.
Уймись, Трезор, ты вовсе не злодей!
Мне нравятся дворовые собаки.
Я не люблю породистых людей.
