Борис Орлов – Цвет сакуры – красный (страница 32)
Но второй выстрел заставил его забеспокоиться: звук был с неправильной стороны. Парень осторожно привстал.
– Твою мать!
С той стороны двигался ещё более неуклюжий и несуразный танк со здоровенной жёлтой эмблемой на башне, из которой торчал вполне себе длинный ствол. Который тут же озарился вспышкой очередного выстрела.
Слева грохнул взрыв, и тут же раздался жалобный вскрик Танака. Всеволод обернулся: один из советских танков встал, скосив набок маленькую башню. Лобовой лист, оказавшийся двустворчатым люком, распахнулся, и оттуда кувырком вывалился чумазый танкист в кожаной куртке, но второй член экипажа наружу не выбирался. Два остальных «малых сопровождения» тут же вступили в артиллерийскую дуэль с неожиданным противником, но их короткоствольные орудия для такого явно не предназначались.
Несуразный танк – приглядевшись, Волков вспомнил его название: «Виккерс средний Mk1» – подползал всё ближе, не переставая вести огонь из пушки и поливая налево и направо из бортовых пулемётов. «Твою мать, – думал Всеволод, стараясь посильнее вжаться в землю, – сейчас этот мазафакер перебьёт наших танкачей, а потом и за нас примется». Он представил себе, как детище британского танкопрома резвится на позициях их роты, и содрогнулся от жуткой картины. «Б…ь! Надо что-то делать!»
– Танака, так твою! Ползи, собирай у наших гранаты! – прошипел Волков на той удивительной мешанине из русских, японских и корейских слов, принятой в смешанной дивизии в качестве языка общения. – Я направо, ты – налево!..
Севака приказал собрать ручные гранаты. Я не понял, зачем ему все гранаты, но ведь спорить с командиром не станешь. Пополз, а над головой только противно так: «дзю-о!» Это пули китайские воют, пугают. Страшно, конечно. Только приказ надо исполнять.
– Иоичи! Гранаты отдавай!
Долговязый Иоичи – рыбак с Хокайдо суёт мне в руки две гранаты. Ползу дальше.
– Не![141] Отдавай гранаты!
Рябой и нескладный, словно бы в насмешку над своим именем, Акио протягивает мне гранату «Мильс» и три гранаты с оборонительными чехлами[142]. Зачем он их надел? Но спрашивать некогда, ползу дальше.
– Аната не![143] Гранаты отдавай!
Еле-еле дотащил до Севаки почти два десятка гранат. Ох и неудобно же было ползти, когда и за поясом, и в карманах – сплошные железные чушки. А как же стыдно было, когда Севака глаза на всю эту кучу вылупил и засмеялся.
– Ты, Исиро, – говорит, – совсем обалдел, что ли? Штук пять всего и надо было.
Только долго стыдиться некогда: достал он свой индивидуальный пакет, разорвал и давай бинтом сматывать гранаты по пять штук. Четыре – вверх, одна – вниз.
– Чего смотришь? – шипит. – Давай, связывай. Сейчас поползём с тобой в камикадзе[144] играть. Этой б…и карачун делать!
И на танк энган-сарю показывает. Что такое «карачун», не знаю, а вот «Божественный ветер», что утопил вражеский флот, – это я понимаю. Тут я понял, зачем он гранаты связывает. Даже вспотел от ужаса: чтобы такую связку под танк бросить – это ж надо к нему почти вплотную подобраться! Севака – великий герой! Достойный сын своего уважаемого отца!..
…Стиснув зубы, Всеволод полз вперёд, сзади пыхтел Танака. Оба были в гимнастёрках: Волков в который раз помянул тихим добрым словом местную зимнюю форму одежды, включавшую в себя удивительно долгополую шинель, в которой не то что ползать – ходить и то неудобно! Спасибо ещё, что идиотский суконный шлем-будёновку заменили на японскую зимнюю шапку. Когда-то у него была похожая, правда, из овчины, а эта – суконная, но с подкладкой из натурального меха. Кстати, уж до кучи японские товарищи снабдили зимнюю советскую шинель отстёгивающимся меховым воротником и обшлагами. На кой чёрт были нужны эти обшлага, Волков даже не задумывался. Нет смысла даже пытаться постичь своим чахлым умишком могучий гений военной мысли – это он понял ещё в той армии будущего, которое для него теперь – прошлое. «Есть три способа делать дело: правильный, неправильный и армейский!» И как бы ты ни старался понять последний – всё равно не поймёшь…
«Виккерс» неумолимо приближался. На поле уже горел второй МС-1, а третий пытался уползти назад, продолжая, впрочем, отчаянно огрызаться из своей короткоствольной пукалки. Но попасть в британца у советских танкистов не получалось, а смыться от греха – не хватало скорости. Всеволод отчётливо понимал: пока экипаж «Виккерса» занят советским «малышом» – какие-то шансы подобраться к английской машине ещё есть, а вот потом… О том, что случится потом, лучше не думать, дабы не изводить себя бессмысленными ужастиками.
Кажется, джентльмены в «Виккерсе» нащупали-таки последний советский танк: очередной снаряд взрыл землю совсем рядом с бронированным малюткой.
– Твою мать!!!
Волков прыжком вскочил на ноги и, петляя ополоумевшим зайцем, метнулся к китайской машине. Должно быть экипаж был слишком занят выцеливанием стального противника, что не обратил внимания на бегущего человека. А зря.
Первая связка гранат рванула прямо на крыше башни, вторая разорвала гусеницу и вынесла пару катков. Рядом со Всеволодом словно чёрт из-под земли вырос Танака и, к немалому удивлению парня, протянул ему ещё одну связку. Издав нечленораздельный вопль, Волков метнул её под днище танка. Исиро замер рядом, держа наготове последнюю противотанковую самоделку, но «Виккерсу» уже хватило по самую маковку и добавки не требовалось.
На борту несуразной машины распахнулась броневая дверь, оттуда пыхнули клубы чёрного дыма, выстрелил язычок ярко-голубого пламени, вслед за которым вывалился танкист в каком-то странном комбинезоне и дурацкой английской каске, очень похожей на миску. Всеволод дождался, пока англичанин встанет на четвереньки, и от всей души врезал ему прихваченным про запас «Мильсом» по затылку. Британец взвыл дурным голосом и растянулся на земле. А из двери уже лез второй. Его приголубил Танака, влепив ему с разворота ногой в ухо. Танкист издал булькающий звук и мешком осел наземь.
Третий член экипажа горел. Во всяком случае, когда он выбрался наружу, на его спине и каске весело плясало чадное пламя. Волков подсечкой сбил его с ног, прижал спиной к земле, а попутно отобрал револьвер – точно такой же, как и тот, что они затрофеили вместе с отцом в самом начале их эскапады в этих времени и реальности.
– Руки вверх! – приказал Всеволод по-английски, совершенно не сомневаясь, что его поймут. И когда один из пленников замешкался, добавил всё на том же языке: – Шевелись, грязный ублюдок!
Один из пленников – тот самый, что получил от Исиро оплеуху посредством сапога, дёрнулся:
– Как вы смеете? Я – офицер…
– Офицер и джентльмен? А разве Британия воюет с Россией и Японией? Вы не офицер, а продажная девка. Причём дешёвая: откуда у китайцев деньги на дорогих шлюх?
От этих слов пленник пошёл красными пятнами, но обращать внимание на это было уже некогда: бойцы Рабоче-крестьянской и Императорской Красных Армий снова поднялись в атаку. Однако Всеволод рассудил, что на сегодня с него геройства достаточно, и поэтому отрядил отделение Танака на конвоирование пленных, а сам с остальным взводом незаметно переместился во вторую линию наступавших. Там он и был обнаружен командиром батальона Строевым. Комбат одобрительно хлопнул парня по плечу:
– Уже всё знаю! Молодец! Эка ты придумал: гранаты связать! Сам догадался?
– Да нет! Отец… – тут Волков-младший осёкся и прикусил язык. Нашёл, что сказать! И где это, интересно знать, его отец мог с танками сражаться? В Первую мировую? Ага, если за немцев дрался…
– Эка?! – удивился Строев. – Батька твой под Каховкой, значит, геройствовал? Ну дело!
И он снова одобрительно хлопнул Всеволода по плечу…
Глава 5
Хоупацзяцзы был взят штурмом. Красным Армиям достались богатые трофеи, в том числе ещё один танк, не принявший участия в бою по причине неисправности. На следующий день деблокировали Ляоян. Неделю красные отряды зачищали местность, определялись с местами расположения, налаживая снабжение и быт. А потом дивизию перебросили во Внутреннюю Монголию: где-то в штабах в Москве и Токио решили, что оставлять братский монгольский народ разделённым на части неправильно. И снова началась кочевая жизнь: палатки, ночные тревоги, зачистка местности. Но наконец жизнь вошла в привычную колею: задымили походные бани, открылись в фанзах красные уголки, по выходным дням шестидневки стали демонстрировать кинофильмы, а из дому до бойцов начала доходить почта и посылки. В нескольких домишках заработало что-то вроде солдатских чайных, в которых по вечерам собирались свободные от дежурств и службы бойцы и командиры.
В тот вечер в малюсеньком не то посёлке, не то монастыре Бэйцзымяо, в одной из фанз, в которой образовался такой стихийный буфет, сидели Волков и Танака и пили чай. Чёрный и очень крепкий, потому как оба, прихлёбывая из чашек, морщились и резко выдыхали.
– Севака, твой отец исключительно мудр, – заметил Исиро, отставив в сторону опустошённую чашку.
Всеволод кивнул другу и придвинул к нему початую палку сухой копчёной колбасы. Эту колбасу и «чай» армянского разлива он получил в посылке из дома. Отец знал, что посылать: шесть бутылок коньяку, столько же батонов копчёной колбасы, шматок сала Грушиного посола, два десятка шоколадок «Золотой ярлык», такое же количество коробок папирос «Герцеговина Флор» и до кучи – с килограмм леденцов россыпью. Хотя здесь кормят здо́рово лучше, чем даже в той Российской армии, не говоря уже про Советскую, в которой, по рассказам отца, кормили хоть и сытно, но удивительно невкусно, а всё-таки приятно вот так поесть чего-то не казённого.