Борис Орлов – Цвет сакуры – красный (страница 17)
– А почему на столе только две тарелки? В чём дело?
– Ой, а вы когось ещё ждёте? – заволновалась Груша. Её волнение было понятно: вдруг еды не хватит на всех? Неужто она мало сготовила?
Но тут же её волнения были развеяны словами младшего Волкова. Правда, они же послужили причиной для новых переживаний:
– Груша, а ты что, с нами обедать не будешь?
Девушку кинуло в жар. «За стол зовут, ещё вина взяли… Сейчас подпоят, а потом охальничать примутся, – мелькало у неё в мозгу. – Вот когда лишний червонец боком-то станет…» Она хотела сказать, что прислуге негоже сидеть за столом вместе с хозяевами, но старший Всеволод усмехнулся и предположил, что она, верно, собралась их отравить, потому и не хочет есть вместе с ними. От такого предположения Груша задохнулась и не успела опомниться, как уже сидела за столом перед новой миской, наполненной до краёв ароматными, густыми щами.
Старший Волков ловко содрал сургуч с водочного горлышка и плеснул в обе стопки, а младший завозился с винной пробкой, пытаясь выковырять её без помощи штопора. Наконец, пустив в ход охотничий нож, он справился и наполнил стакан девушки.
– Та-а-ак-с… – Всеволод-старший взял ложку, попробовал щи и закатил глаза: – Обалдеть можно! Как говаривала моя жена: ум отъешь, до чего вкусно. Грушенька, вы кудесница, волшебница, чародейка! Мелкий, ешь, пока не остыло. Ну, и за новую хозяйку дома!
Стопки и стакан весело звякнули, и снова замелькали ложки.
– Классные щи, – заметил Всеволод-младший, – только, Груша, а мясо-то где?
– Так мясо завсегда потом подают, – удивилась девушка. – Ой, а больше-то мне и не надо, – снова начала отнекиваться она, увидев, что парень доливает ей в стакан вино.
Но Волковы не обратили внимания на её протесты. Следующий тост подняли за Революцию, потом – за золотые руки повара, потом – за социализм вообще и за Красные державы в частности…
Груша захмелела. Ей стало хорошо и тепло, словно дома. Всеволод Николаевич своим спокойствием, добротой и какой-то непонятной мудростью вдруг напомнил ей покойного деда, разве что был много моложе. А младший Всеволод казался не то братом, не то ухажёром. «Мелкий, – хихикнула она про себя, услышав в очередной раз обращение старшего к младшему. – Ежели эдакая орясина – мелкий, то ктой-то ж крупным станет?» Она снова выпила вина и неожиданно подумала, что если этот «мелкий» вдруг начнёт «охальничать», так она не будет очень уж против. Да и если старший решится – тоже…
Младший Волков поднялся и подошёл к радиоприёмнику. Щёлкнул тумблером, и в комнате грянул «Марш авиаторов».
– Севка, ты допился или просто охренел? – поинтересовался отец. – Мы что, строем тут ходить собрались?
Тот хмыкнул и принялся крутить верньер, яростно шаря по эфиру. Но ничего подходящего для застолья не находилось.
И тут вдруг Груша запела. Пела она какую-то совсем простенькую песенку, но у девушки оказался хороший слух и неплохой голос. Волковы дослушали до конца и даже поаплодировали. После чего младший Всеволод сел к фортепьяно:
Он собирался повторить припев, но тут отец внезапно резко поднялся и хлопнул его по плечу:
– А пойдём-ка, мелкий, покурим, а то мы тут так уже надымили, что хоть топор вешай.
Груша хотела сказать, что они и выкурили всего-то по одной папироске, и дома у неё тятенька своей махоркой куда бо́льшую вонищу разводил, но Волковы уже вышли. И тут же из-за двери раздался недовольный голос Всеволода Николаевича. Она прислушалась…
– …молодец! Хорошую песню выбрал! «Солдат» – уже прекрасно, а как ты собираешься с «гвардейским корпусом» распутываться? Нет, мне просто интересно: как?
– Папань, – виноватый голос Всеволода-младшего, – ну а солдат-то чем не угодил?
– Тундра неэлектрифицированная! Серость непроцарапанная! «Солдат» сейчас – слово старорежимное. Это у капиталистов и буржуев солдаты, а в Красной Армии – бойцы. Запомни, неуч!
И они уже снова сидят за столом. Вернее, за столом сидит один Волков-старший, младший-то снова за инструмент уселся. А у старшего в руках – гитара.
Несколько коротких аккордов, красивый перебор, и отец и сын дуэтом запели «Тёмную ночь»[30], потом «Землянку»[31], «Эх, дороги»[32], а после красивые, протяжные песни на смутно понятном, но точно не русском языке.
Девушка слушала и даже всхлипнула, услышав: «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага». Долго утирала слезы после слов: «Край сосновый, солнце встаёт. У крыльца родного мать сыночка ждёт» и «Тамо ми спалише цркву, у којој венчах се млад»[33]. От сладкого вина и негромких проникновенных голосов ей стало удивительно уютно, и она даже не заметила, как закрыла глаза и провалилась в сон.
Утро преподнесло ей новый сюрприз. Во-первых, она проснулась в собственной постели, хотя совершенно не помнила: как она туда попала? А обнаружив себя раздетой, Груша всполошилась, но тщательно прислушавшись к собственным ощущениям и внимательно осмотрев постель, выяснила, что девичья честь не понесла ни малейшего урона. И в этот момент раздался весёлый стук в дверь.
– Груша! – бодро позвал Всеволод-младший. – Вставай, завтрак готов. А то нам уже на работу пора…
На завтрак оказалась вчерашняя каша, которую она просто забыла подать. Волковы залили её молоком, и все трое с аппетитом позавтракали. После чего хозяева ушли, и только тут девушка сообразила, что у неё никто так и не спросил про деньги…
Глава 7
На заводе Волковых уважали. Директор ценил инженера Волкова за то, если он говорил: «Сделаем», можно было быть уверенным: всё будет сделано точно и в срок. Если же Всеволод Николаевич говорил, что сделать что-то к сроку невозможно или невозможно в принципе, – стоило немедленно начинать искать другой путь решения. А мастера Волкова он ценил за то, что парень просто никогда не говорил «нет». Казалось, что он вообще не знает этого слова и, если надо, мог пропадать на заводе целыми сутками.
Секретарь партийной ячейки ценил коммуниста Волкова за то, что тот никогда не проявлял «барственности», эдакого чувства превосходства к рабочим и к тем, кто меньше него понимал в химии нефти, чем грешили все остальные инженеры, даже коммунисты. Он ни разу не отказался прочитать лекцию в рабочем клубе, всегда с готовностью помогал в работе ячейки, и Куприянов уже не раз думал: как бы это половчее ввести нового человека в состав ячкома[34], да так, чтобы районный комитет не придрался. Ведь Волков и приехал совсем недавно, и выговор у него за утерю партбилета, хотя и без занесения…
А вот сын его, Всеволод Всеволодович Волков, – вот тут всё просто и понятно. Ещё годик поработает, и можно будет рекомендовать парня в Партию. И это замечательно! Растим, растим собственные кадры!
Рабочие относились к инженеру Волкову без особой любви – строг, но уважали его за то, что тот никогда не наказывал без вины, а всегда во всём разбирался. И все на заводе – от последнего кочегара, до седых мастеров и начальников смен – знали: если есть за что премировать, Волков самого товарища Власова, директора Константиновского завода, до самых печёнок достанет, но премию тем, кто заслужил, – выбьет! Причём не всегда деньгами: вон аппаратчику со второго куба Семёну Рамзину – комнату пробил. А Семёну комната – ой как нужна была! Потому как семейство у Рамзина большое: он сам, жонка его, трое мальцов, две дочки да маманя старая. Волков месяц ходил, ругался, товарища Куприянова к себе присоединял, грозился в ЦК ВКП(б) написать – и пожалуйста! Дали к Октябрьским Рамзиным комнату.
Младший Волков тоже заслужил уважение своих товарищей. И тем, что прекрасно разбирался в технике, и тем, что однажды вечером, когда несколько молодых рабочих решили «проучить всезнайку», здо́рово отделал пятерых молодцов. А на следующий день подошёл к ним и сообщил, что в милицию заявлять не станет, но если подобное повторится – синяками они не отделаются.
Один из побитых пригрозил, что в следующий раз могут компанию и побольше собрать, на что Всеволод приятно улыбнулся и пообещал в таком случае позвать на помощь отца.
– И будут в Тутаеве массовые похороны, – добавил он уже без улыбки.
Ему поверили. Безоговорочно. И, посовещавшись, вместо отмщения предложили крепкую мужскую дружбу, вполне благосклонно принятую. Так что теперь в доме Волковых частенько бывали гости. То собиралась шумная компания молодёжи, то к старшему захаживали инженеры, да и рабочими старшего возраста хозяин не брезговал. А иногда сходились и две компании разом.
Уже к концу второго месяца своего пребывания в двадцать девятом году Волковы вдруг ощутили некий дискомфорт. Нет, в плане жизни всё было сносно. Зарабатывали они очень прилично, да и трофейных денег осталось ещё преиз-рядно, даже при том, что валюту они пока не трогали. Бытовые условия несколько напрягали, но, в общем, могло оказаться и хуже. Водопровода в доме нет? Зато сортир тёплый и в самом доме – не надо во двор бегать. Душ отсутствует? Ничего, можно на кухне из ковшика облиться, а если вымыться – в баню. Тутаев – городок невеликий, до бани идти всего ничего, и пиво там – моё почтение! В двадцать первом веке такое если и достанешь, то за очень отдельные деньги. Здесь с продовольствием вообще всё великолепно: продукты натуральные, в самой распоследней столовке готовят вкусно и с душой, а на то, что в магазинах и на рынке продают, можно хоть весь день смотреть и облизываться! В их прошлом-будущем они такого и не видели. И стоит всё, ну если и не совсем гроши, то вполне доступно. А то, что хлеб по карточкам, – так это и пережить можно.