Борис Майнаев – Сын греха (страница 1)
Борис Майнаев
Сын греха
Горький мёд
До Нового года оставалось полдня. Весь город, как и наш двор, готовился к празднику, а мы, четверо друзей, страдали от одиночества и непонимания. Праздновать в компании родителей мы не хотели – это напоминало бы детство, а мы уже были шестнадцатилетними. Праздновать вчетвером, хотя такая возможность была, мы считали зазорным. А те девчонки, о которых, как мне казалось, мы думали постоянно, отмечать начало года с нами не хотели. Точнее, те, кто хотел, нам были неинтересны, а те, кто привлекал наши взоры и фантазии, уже запланировали вечер, и не с нами.
Мы сидели в заснеженной беседке нашего двора и со всех сторон рассматривали нашу нелёгкую долю. И только Вовка Каралкин был спокоен. У него было всё: и поцелуи, и девчонки, и постель, в которой он кого-то любил всю последнюю неделю. По крайней мере, он так говорил, а мы ему верили. И больше всех – я. Ведь мы с Вовкой не только учились в одном классе, но и играли за баскетбольную сборную города. Никто не мог лучше него снимать мяч с корзины и организовывать атаки. Я в команде пользовался скромной славой снайпера и мог уложить мяч в корзину с самого центра поля. Но Вовка на площадке был центром игры и мог всё. Я не завидовал ему, потому что мы были друзьями, но когда видел его, обнимающим очередную девчонку, то сердце у меня начинало биться чаще. Иногда я думаю, что это – скрытое от всех желание обладать женщиной, хотя некоторые мальчишки считали это завистью. В общем, Вовка был нашим лидером, но сегодня и он не мог предложить нам ничего интересного.
Было холодно, и ветер, свободно гулявший под нашими куртками, заставлял всё больше думать о домашнем тепле, чем о наступающем празднике. Да и сумрак, который отделял день от вечера или подчёркивал наступление ночи, требовал смены обстановки. Каждая минута уходящего дня была не только холоднее, но и тоскливей предыдущей.
– Ну, – Вовка взглянул на часы, – пора по домам…
Резкий хлопок заставил нас оглянуться на дом. Это была дверь соседнего подъезда. Она всегда закрывалась, словно выстреливала из глубин парадного во двор чем-то невидимым. В этот раз её звук заставил меня встать, Витьку – вскрикнуть, Сашку – охнуть, а Вовку – стремительно сорваться с места и кинуться на помощь девушке, которая пыталась справиться с яркой детской коляской. Похоже, стреляющая дверь не только выпустила незнакомку, но и ощутимо поддала ей по корме. Девушка с ускорением летела по обледенелому крыльцу, явно намереваясь вслед за коляской упасть в грязный снег. Каралкин успел подхватить соседку под руку и остановить её «полёт», а я спас ребёнка в коляске.
– Господи… – голос незнакомки чуть хрипел, но показался мне чарующим. – И кто это выдумал – зиму и гололёд?!
– Как раз тот, – я на язык был быстрее Вовки, – к помощи которого вы только что обратились.
Только тогда я заметил, что Вовка не только поддерживал девушку, но и прижимал её к своей груди.
«Ну вот, – досада шевельнулась в моей груди, – ледяная ручка коляски досталась, как всегда, мне, а женщина – Вовке».
Её тугие икры обтягивали чёрные, не по сезону, капроновые чулки. Мне даже показалось, что под короткой шубкой надето тонкое праздничное платье. Мне захотелось увидеть коленки незнакомки. Почему-то я был уверен, что увижу круглые, розовые от мороза, блестящие шары. Но полы шубы опускались немного ниже. Да и стояла она так, что, кроме икр и ножек, обутых в чёрные лодочки на невысоком каблучке, ничего нельзя было рассмотреть.
– Спасибо, – проговорила соседка, обращаясь исключительно к Каралкину. При этом, делая вид, что освобождается, на миг прижалась щекой к его губам. Хотя это могло мне и показаться.
– Если вы погулять, – я увидел, как Вовкины тонкие губы вдруг заполыхали, – то мы проводим вас? У нас во дворе так скользко, что вот и Женька, – Каралкин кивнул в мою сторону, – скорее бы упал, чем уронил бы коляску с вашим ребёнком, но вы сами…
Незнакомка коротко всхлипнула или хмыкнула, а может, усмехнулась, но от Вовки отодвинулась и кивнула. Я, решив, что её жест означает согласие, осторожно тронул коляску и покатил её по дорожке в сторону дома. Девушка, оставив между собой и Вовкой сантиметров двадцать пустого пространства, двинулась следом. Витька и Сашка догнали нас на повороте.
– Холодно, наверное, для малыша? – спросил Вовка, безуспешно пытаясь теснее прижаться к женскому боку. Я шёл чуть впереди, но видел все его телодвижения.
– Машутка у меня ко всему привычна, – ответила женщина и, догнав меня, пошла почти вровень. Из-за этого Вовкина рука провисла в воздухе, и он спрятал её в карман. – Девчонка у меня растёт настоящей путешественницей: всего месяц назад мы с ней задыхались от жары на Аравийском полуострове, а сейчас мёрзнем в центре России. Да и одета она хорошо, не то что я в своих стрингах.
Последнее слово взорвалось во мне словно бомба, мгновенно изгнав холод даже из кончиков пальцев ног, обутых в тонкие лаковые туфли. Я словно наяву увидел нашу соседку в купальнике.
Мы проходили мимо подворотни, из которой всегда тянуло сквозняком. Сейчас этот ветерок сработал как разведчик, и я почувствовал лёгкий запах спиртного, смешанный с тонким ароматом французской парфюмерии. Пахло от женщины. На миг наши взгляды встретились, и я увидел огромные зелёные глаза, которые завораживающе тянули меня в свою сверкающую, влажную глубину. В них было нечто такое, что сбило меня с шага, и мы столкнулись плечами. Дрожь, словно током, пронзила моё тело. Её плечо! Её глаза!
Рядом шумно вздохнул Каралкин. Сзади захрустели, приближаясь, шаги друзей, и я едва справился с волнением. Оставалось только, чтобы пацаны заметили моё состояние и принялись подтрунивать надо мной.
– А на гитаре из вас кто-нибудь играет? – казалось, что спрашивает она меня, хотя обращается к Каралкину.
– Да, – коротко ответил Вовка.
Вообще говоря, музыкальную школу по классу гитары окончил я, а он только-только научился брать пару аккордов. Но я не мог возражать другу, тем более спорить с ним на глазах незнакомки, вблизи которой испытывал трудности с дыханием.
Девушка вдруг шагнула ближе и положила руки рядом с моими. Какие-то мгновения мы вместе с ней управляли детской коляской. И я впервые обратил внимание на то, какими красными были мои пальцы на фоне её тонких белых перчаток. Я с трудом оторвал взгляд от её рук и вопросительно взглянул на женщину, но она лишь решительно повернула коляску в сторону дома.
– Похоже, вы сегодня, как и я, брошены на произвол судьбы, – её голос звенел, и меня вдруг охватил такой восторг, что захотелось громко кричать. – А у меня накрыт стол. Идёмте, отметим Новый год по-человечески. Иначе, по народным приметам, в будущем так и останемся брошенными в безлюдном, заснеженном дворе.
Вовкин кулак ткнул меня в спину; он чувствовал тот же восторг, что и я. Мы почти не дыша двинулись к подъезду. Уже на ступенях я вдруг оглянулся на окна нашей квартиры. Тени на занавесках стремительно передвигались: похоже, родители ещё не успели накрыть и украсить праздничный стол. Значит, у меня ещё оставался запас свободы до ступеней её подъезда. Не хватало того, чтобы именно в этот момент меня позвала мама!
Только когда дверь, привычно выстрелив в наши спины, закрылась, я обернулся. Витька с Сашкой выглядели ошарашенно, наверное, как и мы с Вовкой. Под моим взглядом они взяли коляску, и мы вслед за Вовкой, который держал под ручку хозяйку, поднялись на третий этаж.
«Двадцать седьмая квартира», – чуть не произнёс я вслух.
Хозяйка достала из кармана ключ и одним движением вставила его в замочную скважину. За дверью открылся короткий коридор.
– Заносите, – теперь её голос звучал на тон ниже, чем на улице, но по-прежнему хрипел.
Только когда все мы сгрудились на тесном пятачке прихожей, я понял, что это точная копия моей и Вовкиной трёхкомнатных квартир. Каралкин придержал шубку, которую, пока я оглядывался, хозяйка сняла, и я увидел на вешалке шинель с петлицами пограничника и погонами подполковника. В груди шевельнулось волнение, граничащее со страхом. Пограничники в моём понимании были особой кастой, с кем лучше не шутить. Вовка словно почувствовал мою нерешительность. Он скорчил за спиной хозяйки страшную рожицу, и я, сам не зная, что делаю, потянул своё пальто с плеч.
– Ну, – негромко проговорила девушка, – снимайте свои шубы и заходите в гостиную, а я мигом раздену Машутку и уложу спать.
Она не сняла туфелек, и в этот раз я увидел, что тонкий чёрный капрон обтягивает точёные ножки. Застучали каблучки, и их звук вызвал в моей груди очередную бурю чувств и желаний. Хозяйка как будто почувствовала происходящее во мне.
– Да, – она оглянулась, – что-то я сегодня какая-то несобранная. Я вас нечасто, но вижу в нашем дворе, вот только имён не знаю.
Тонкая рука, украшенная ногтями с ярко-красным лаком, потянула с головы тонкий шерстяной платок, и пышная копна русых волос опустилась на плечи. И только тогда я увидел, что она действительно одета в праздничное платье с открытой шеей и коротким, в три четверти, рукавом. В ушках женщины тускло светились небольшие серёжки, а на грудь опускалось ожерелье из крупных зелёных, под цвет её глаз, камней.
– Даша, – её рука протянулась в мою сторону, и я, вздрогнув всем телом, не посмел пожать эту тонкую кисть, лишь прикоснулся к ней губами.