Борис Майнаев – Сын греха (страница 3)
Витька сидел на своём месте, но его рубашка висела на спинке стула. Сашки за столом не было. Каралкин, лихорадочно двигая вилкой, собирал с тарелки салат. Магнитофон играл что-то из репертуара оркестра Поля Мориа.
В этот раз, прежде чем выйти из комнаты, я дождался, пока Сашка уселся за стол и, улыбаясь, кивнул мне…
В спальне я не увидел ни мебели, ничего – лишь две тяжёлые обнажённые груди – и поспешил избавиться от своей одежды. Только уже опускаясь на кушетку, краем сознания отметил яркость лака на руке, прикрывавшей лицо. Грудь была объёмной и не полностью уместилась в моих ладонях. Из левого полушария выглянула острая пирамидка соска, и я припал к ней губами. В язык ударила тёплая струя чего-то сладкого, и в этот миг женщина подо мной ожила и забилась всем телом. Не сразу, но я понял, что она кричит, и только зажатая в зубах ткань халата глушит этот крик.
Это было молоко, материнское молоко, предназначавшееся крошечной Машутке. Я пил его, снова и снова погружаясь в глубину страсти, пока она не опустошила меня. Тяжёлый, но сладостный вздох женщины достался мне уже тогда, когда я влезал в свои брюки.
Сашка встретил меня на пороге гостиной.
В этот раз время тянулось, словно резина. Я что-то ел, что-то пил и почему-то прислушивался к тому, что происходило в спальне. Иногда мне казалось, что до моего слуха доносится её тяжёлый стон, и он отзывался в моей душе жгучей ревностью. Я даже чуть не выкрикнул: «Быстрее!», когда Витька, в очередной раз, не спеша двинулся в сторону коридора. Сашка вышел умытым и причёсанным…
Теперь она лежала совершенно голая, одной рукой прикрывая живот, а другой – грудь.
– Я повернусь, – её хрипловатый голос почти оглушил меня.
Она медленно приподнялась и повернулась ко мне спиной. Розоватый шар, возникший передо мной, был так привлекателен, что я, сам не ожидая от себя такой смелости, осторожно прикоснулся к нему губами. Потом двинулся вниз и покрыл поцелуями подколенные ложбинки. Они пахли чем-то возбуждающе острым. Женщина чуть слышно рассмеялась – наверное, ей было щекотно. Я приподнял её, подтягивая навстречу себе, погладил бёдра и икры, и на миг задержал руки на розовых шариках пяток. Талия была такой, что я смог обнять её кольцом своих рук, так и не убрав их до конца действия…
За окном вставал хмурый рассвет.
Вовка вернулся в гостиную и, подняв руку, не дал мне снова встать со стула:
– Она устала и хочет спать.
Сашка резко поднялся. Мы с Вовкой шагнули друг к другу, встав плечо к плечу.
– Даша устала, – теперь голос Каралкина звучал угрожающе, – одеваемся и тихо уходим.
Во дворе было холодно. Снег освежил лицо, бросая в него колкие пригоршни. Мы сошли со ступеней и подошли к беседке.
– Ничего не было, – медленно процедил Вовка, – и никому ни слова.
Я посмотрел на Витьку. Он согласно кивнул, но я нашёл его взгляд и нахмурил угрожающе брови:
– И брату ни слова, понял?!
Витька опустил голову.
– Если услышу, то всем скажу, что ты врёшь, как последний сосунок, понял?..
– И ещё, – снова заговорил Каралкин, – на улице её не надо узнавать и кидаться с приветствием. Это была простая новогодняя сказка.
Мне вдруг стало обидно и захотелось плакать. Я так долго ждал любви, ждал чего-то ослепительного и сумасшедшего, а тут?!.
Снег перестал идти. Я поднял голову и увидел нашу многоэтажку. Её окна по-дружески помаргивали мне десятками тёплых глаз. Одни соседи только ложились, другие уже вставали. Мне было горько. Я опустил голову и, не оглядываясь, пошёл домой. Стыд медленно вытеснил сладкую радость первого познания женщины.
Воздушный стрелок
Я познакомился с Витькой Ганжа случайно. Нет, сначала я встретил его жену.
Это была лекция о международном положении, которую меня попросили прочитать среднему медперсоналу Свердловского района. Весна пришла в город, и зал, наполненный до отказа, выглядел так, будто в нём проходил кастинг девушек для модельного бизнеса. Я даже представить себе не мог, что столько прелестных медсестёр и фельдшериц трудится только в одном районе моего города.
Соответственно погоде большая часть моих слушательниц была в лёгких платьях, блузках или сарафанах, но и среди этого цветника выделялась девушка в первом ряду, сидевшая прямо напротив меня. Она была почти одета или, наоборот, не до конца обнажена. Легчайшие одежды, ничего не скрывая, лишь подчёркивали сверкающую белизну кожи её шеи и рук, точёную форму ног, высокую крепкую грудь и ослепительные полушария плеч. Она сидела, утонув в кресле, и от этого я, когда взглядом проходил по рядам, каждый раз натыкался на вызывающе открытые бёдра. Похоже, девчонка шалила или насмехалась надо мной.
Один раз мне удалось поймать её взгляд. В огромных серых глазищах сверкали звёзды такой величины, что я даже подумал о ведьме из сказок.
«Ну, – решил я про себя, – ты от меня не уйдёшь!»
Зал был очень внимателен и пластичен, и я не заметил, как пролетели два часа лекции. Ещё не смолкли аплодисменты, а я уже спрыгнул со сцены и направился к шалунье с первого ряда. Она грациозно поднялась и, сделав короткий шажок в проход, встретила меня лёгкой усмешкой.
– Совсем недавно, – сказал я, уверенный в своих способностях и знании женщин, – вас сожгли бы на площади только из-за цвета и лучистости ваших глаз.
– Так вы жалеете, что инквизиция потеряла власть, – ответила она, уже открыто потешаясь надо мной, – а с ней настоящие мужчины исчезли или обмельчали до предела?
– Напротив, я готов устроить вам аутодафе в Италии, на площади Цветов.
– Ваше умение говорить я уже оценила, – в её голосе зазвучал мой приговор. Тонкая рука с длинными пальцами, увенчанными алыми ноготками, поднялась и, чуть не дотянувшись до моей щеки, опустилась. – Лена Ганжа, всего остального не говорю, потому что уверена в ваших способностях. Вопрос только в желании.
Она обошла меня так, что я заметил это лишь через миг, обнаружив девушку идущей к двери. Сзади шалунья была просто ослепительно хороша.
«Нет, – сказал я себе, – надо сейчас же идти к организатору лекции и выяснить всё об этой обольстительнице. Но, с другой стороны, знать много – скучно, поэтому оставим поиск девушки до пятницы».
На следующий день мы вылетели с моим замом Толиком Огородниковым в командировку. Бесконечные лекции, сменяемые посиделками с местным начальством и преодолением горного бездорожья, – всё было утомительно и на некоторое время отодвинуло мои задумки. Только к пятнице, завершив цикл поездок по местным сёлам и предприятиям, мы собрались лететь домой.
Как ни странно, рассмотрев моё грозное удостоверение, старший кассир ответила, что билетов на ближайшие три дня нет. Так же отреагировал и главный диспетчер. Все мои попытки вразумить его с кивками в сторону правительственных постановлений натыкались лишь на один ответ: «Самолётов нет, завтра ожидается непогода, и все хотят лететь». Он даже не предлагал снять кого-нибудь с рейса, что иногда делали его коллеги, увидев мои документы.
– Оставь его. – Огородников отвёл меня в сторону. – Пойду, гляну на экипаж, может, знакомого найду. Если сегодня не улетим, застрянем тут до второго пришествия. – Он кивнул в сторону гор. – Смотри, тучи закрывают перевал. Тут это бывает надолго.
Он ушёл. Крохотный аэровокзал, больше напоминавший сельский дом, переделанный под общественные нужды, вызывал во мне отвращение. Я вышел наружу. Бесконечная голубизна озера, опрокинутая в громадную чашу, которую обрамляли сверкающие под солнцем горные вершины, вселяла трепет. Солнце стояло в зените, и было больно смотреть на мириады его отблесков, игравших в пятнашки с барашками волн. Запад, куда нам надо было лететь, медленно темнел, и от этого необратимого, как казалось, движения небо дышало чем-то угрожающим. Но я вдруг успокоился.
«Вызову машину, – решил я, – вернёмся в гостиницу и продолжим наш тур, совместив приятное с полезным».
– Шеф, – Толик прервал мои тяжкие размышления, – идём, карета, то бишь ковёр-самолёт, подана. Там командиром экипажа мой старый приятель Седой. Он когда-то начинал у меня вторым, он теперь не только посадит нас на королевские места, но и быстро, без пыли доставит до дома. Только надо сходить в ресторан, прихватим бутылочку коньяку для оживления полёта и воспоминаний.
До того как прийти к нам, Огородников летал в столичном авиаотряде командиром корабля, но как-то попался с запахом спиртного начальству, проверявшему резерв лётного состава, и был отправлен на пенсию. Свой срок Толик вылетал и в тридцать семь лет получал приличную по обычным меркам пенсию, но сидеть дома не мог. Так этот рослый, добродушный увалень и оказался в моей группе. Лектором он был средним, но слушательницы, очарованные шириной его плеч и ростом, млели, и я часто брал его с собой в поездки по республике. Кроме того, он хороший человек, и находиться с ним часами в одной машине было приятно.
Крохотная чистая комнатка, которая гордо именовалась «рестораном», пустовала. На трёх столиках тосковали яркие искусственные цветы. Они выглядели нелепо и жалко по сравнению с огромным голубым небом и бездонной синевой озера, глядевшими в оба окна. Женщина неопределённого возраста в цветастом открытом платье и белом с кружевами переднике понимающе взглянула на нас и потянулась к бутылке водки, стоявшей в стеклянной витрине. Я отрицательно покачал головой. Она подняла бровь: