Борис Лейбов – Мелкий принц (страница 27)

– Скажи! – повторяла она.

– Разумеется, – соглашался я и думал: как хорошо, что день складывается по плану, который я вынашивал без малого полгода.

С утра я стал шестнадцатилетним и вышел за ворота с увольнительным до вторника. В левом кармане замерли на старте сложенные пополам восемь банкнот по сто франков, в правом притаился многажды ощупанный ключ. Выведенное пятно позволяло мне держать правую ногу закинутой на левую, и так как правый кроссовок был теперь ближе к солнцу, сиять ему следовало ярче. Острое колено проступало так, как я хотел. Худощавость свою я тогда находил привлекательной. Черное поло было застегнуто на все пуговицы. Очки, закрывающие половину лица, похожие больше на ветровое окно старого кабриолета, позволяли смотреть на нее пристально, на ее рот, на выпуклую ключицу, на розовый пучок, собранный на затылке, и продолжать делать вид, что слушаю. Она ела розовые макаруны с лимонной прослойкой, стирала розовые крошки розовой салфеткой с правого уголка рта и слизывала молочную пену с верхней губы. Если бы она знала, как сердце мое раздувается воздухолетательным шаром и ломится вон из ребер, когда кончик ее розового языка, острый и послушный, стирает белую пену с впадины над губой… Конечно, она знала.

Ожидание сдачи может вспугнуть ее, понял я и встал первым. Только с чужих денег так легко оставляются чаевые, превышающие треть счета. Но думать о деньгах сейчас дело десятое. Главными были мысли обо всем, что есть в этом мире розового. Ее вести не пришлось. Орэ шла на полшага впереди, и если ростом я был ее выше, то ноги наши были одной длины. Мы шли вровень и стыдливо молчали о неотвратимом. Было около двух. В шестнадцать у меня не было часов, а мобильного телефона не было ни у кого, кроме Софии Скаримбас и, пожалуй, Валеры. Перед входом она остановилась, и мы поцеловались в третий раз. Так мы бессловесно подтверждали друг другу решимость войти внутрь номера. Второй раз мы целовались на перемене, неделю тому назад, по ее французской инициативе. Так она ответила на мою записку, ничего не сказав. Я бы не хотел ее так упорно, если бы она тогда что-нибудь сказала. А самый первый и, казалось бы, самый счастливый поцелуй вспоминать не хотелось. В это воспоминание помещался Рафаэль, разведенный Валерой костер и качка, от которой мне было дурно.

Впервые я не мог курить, оттого что сильно дрожали руки. Я стеснялся наглядной слабости и, заложив предателей за спину и запрокинув голову, стал таращиться вверх, пока она курила вторую. Небо было обыкновенно лазоревым, безоблачным и бездонным, вот только ласточки полосовали его вместо привычных чаек. Слева направо летели «м», а справа налево – «w». Наконец Орэ потянула меня за локоть. По лестнице до антресольных номеров она шла первой. Зеленое платье было узким в бедрах и имело разрез до колен. На мгновение мне почудилось, что на дворе пятидесятые, а она чужая жена, причем жена человека порядочного и положительного, а мы идем верным шагом на страшное преступление, не оставляющее шансов на отходной путь. Горло мое высохло, а сердце стучалось, как стучится в стену запертый снаружи клаустрофоб. В номер я вошел белым и больным и опустился с одышкой на одноместную кровать. Морок рассеяла Орэ. Она заперла дверь, встала напротив и уколола меня замечанием о моей никудышной форме. Ее простые действия возвращали меня в счастливого себя, и я вновь не верил в то, что это происходит взаправду, да еще и со мной.

Она стянула платье через голову и, не проговорив ни слова, со спокойствием собирающегося ко сну стянула чулки и вложила их в туфли.

– Я девушка, – сказала она.

Я чуть было не ляпнул: «А как же перуанец?», но воздержался и так и остался сидеть, вдавив мокрые ладони в матрац. Хоровод слов кружил по моей бедной голове, и ни одно не было сказано. Мне было стыдно, что я привел ее скорее в большой шкаф, чем в маленький номер, что высокая старая кровать не застлана. Спертый воздух похоти и томления сочился из каждой трещины в полу, из каждой розетки, из замочной скважины. Я вспомнил стертые колени проститутки, оторвался от белого живота Орэ и перевел взгляд на пол. «Не здесь», – паркетная доска была лакирована и блестела. Медленно от окна по гладким дощечкам кралось солнце. Орэ подошла к окну, распахнула его – оказалось, за деревянными ставнями был балкон соразмерный с номером. Единственный балкон на верхнем этаже. Он выделялся, как единственный на лице глаз; я заметил его, когда еще только шли от «Негреско». Постарался серб. Орэ распустила волосы, и я только сейчас увидел желтые как рожь корни – великолепные, золотые, и обнаружил, что розовый ей ни к чему. Подул ветер. Забытое прежним постояльцем белое полотенце, сохнувшее на перилах, качнулось вправо. Проехал со скрежетом пустой таз, так же забытый им, или ей, или ими. Орэ смотрела на меня и ждала от моего тела действия. Волосы ее колыхнулись в сторону запада, передразнивая полотенце. Грудь ее, небольшая, но наглая, смотрела прямо, если не слегка поверх меня. Не понимая, что точно делать, она широко расставила ноги, показывая себя, а я от смущения смотрел то на ее выступающие ключицы, то на густые выгоревшие брови.

– Я хочу признаться, что совсем тебя не люблю и что встречаться мы не будем и ходить по школе за ручку. Но я хочу поскорее покончить с этим.

Она повернулась ко мне спиной, согнулась, облокотилась о перила. Ну вот и мне стало стыдно, что до того я в бога не верил, ну и горько, что не верил теперь, иначе я попросил бы его, или ее, или их остановить Вселенную и оставить все как было в то мгновение, потому что ничего лучше я уже не переживу, не сойдутся так разом блики на гладкой воде, тень балконной решетки, золотые в тлеющем небе лопатки и худой белый зад с чулочной линией загара.

– Понятно, – она вернулась, оделась и вышла. И из повествования тоже. Ее горящие щеки еще висели в глазах, как два Марса, но и они сгинули вместе со светом. Паркет погас.

Я пошевелился и первым делом принялся искать сигареты. Сколько я просидел на хрустящем матрасе? Два часа, три? Часов-то у меня нет. Оставаться в комнате было немыслимо. Только не одному, нет! Кружа вниз по лестнице, по которой недавно восходил, как Сизиф, я проклинал себя тысячью проклятий. Надо было! Дурак! Надо было! А зачем? Зачем она сказала то, что сказала? Зачем она вообще что-то сказала? Я же так упорно хотел ее, когда она целовалась молча. И пускай – я вылетел из крутящейся двери со второго оборота – у нее не чудо, а все как у всех, но это ее, и ничьего другого не надо или «не надобно» (незадолго до «Онегина» я разделался с «Бесами»). Воскресенье исчезало в тени, я выбежал из переулка и стал пересекать улицу к площади, будь она первоянварским «Ленским». Слева сигналили. Справа затормозили. Как минимум двое меня прокляли. И правильно! Я был с ними согласен. Я проклинал себя сам. Смог бы Валера? – Смог! А Рафаэль? – Тоже б смог! Да даже Наташа смогла бы. Надо быть убогим, чтобы устоять. Всякий бы закончил тот день крепким хуепожатием и после б сытно курил, а я курил нервно, от одной другую. И спать мне сегодня одному, в этой страшной комнате, в черноте, и не спасет ничто, не избавит от этого ужаса. От ужаса – господи – настоящего ужаса, в котором неосязаемый мой остов собран по ошибке из слов, а не из костей, и я не смог, и что она теперь подумает? А скажет? Плевать, что скажет. Но что подумает? Погиб. Погиб! Наступало второе утро – электрическое. Загорались фонари, вывески, официанты выносили на террасы столы, оранжевым светились фонтаны. Люди сыпали отовсюду – из подъездов, трамваев, да хоть из-под земли, но не было одиноких. Все говорили. Говорили на прекрасном французском, выпяченными своими губами, все эти Жан-Поли, Жаны-Луи и Этьенны, и не было существа более одинокого и перепуганного, чем я, глупый, шестнадцатилетний, возомнивший себя бог весть кем, поднесенный к лучшей девочке всех приморских Альп и окрестностей и сам себя бросивший на дно, нет, на поддон отчаянья. Нет мальчика более одинокого в этом городе блядей и акаций. Нету! Не было! И нет! Приморские Альпы, вы все поцелуй на жаре! Но поцелуй чужой.

– Эй, – позвал Эд. Он сидел, развалившись на скамье, вертел колючий панцирь каштана и смотрел удивленными глазами на мир. – Эй! А у вас тут неплохо. Может, зря я не выходил?

– Я думал, это болезнь. Ну с головой что-то, – я осторожно подсел.

– Ты что, сдурел? Это у тебя с головой что-то. Чуть под две машины не попал. Идешь, ничего не видишь. Как прошло?

Наверное, никогда прежде я не был так рад человеку. Бывают же минуты, когда родной это тот, кто просто угостил сигаретой, а этот по-настоящему родной, не одноразовый.

– Не прошло. Она меня не очень любит, – голос мой слегка дрожал, и я надеялся, что вопросов больше не будет.

К счастью, их и не было. Было предложение.

– Пошли в порт. Посидим на пристани, напьемся, я портвейн купил, – и он указал на туристический рюкзак, сидевший на соседней скамье, как еще один горожанин. – Я еще и полотенце взял и покрывало, – он помолчал, – и халат. Там две кровати?

Я помотал головой.

– Хорошо. Тогда ты на полу.

Я кивнул.

Номер больше не представлялся мне склепом. Мир собирался в обычный свой порядок. Я даже подумал наперед, что вот скоро еще выпью портвейн и произошедшее перестанет казаться мне катастрофой, выпью еще немного и случившееся перестанет быть упущенной возможностью, а будет лишь милым воспоминанием, еще немного, и я потащу Эда на угол площади Массена и улицы Жан Медсан, к проститутке, ведь с нее же и началось это воспоминание, охватившее осень 97-го, зиму и даже немного весны 98-го, но все же нет, с Эдом разврат не пройдет, он не выдержит нашей возни, ну да и ладно, мы выпьем просто за день рождения и за чайку, которую подобьем деревянной пробкой. Я заплутал в мыслях. Они успокаивались и на подходе к порту, когда мы уже обогнули зеленый мыс и миновали оперный театр (если афиша не врала, давали «Онегина» с очаровательной афрофранцузской Татьяной), стали спокойными и даже обнадеживающими, как лицо капитана, пережившего шторм. По-моему, в тот вечер я испытал прием, помогавший мне впредь отгонять панику. Я переводил мысли, как стрелку, с недавнего болевого воспоминания на давнее, безболезненное, в котором не было Оре, но была дача, полка со щучьим черепом, портрет Мусоргского и весь в оленях гобелен.