Борис Лейбов – Мелкий принц (страница 12)

– Здорово, Борян, – без приглашения подсел Валера Шерстов.

Аурелия перестала жевать и уставилась отчего-то на меня, а не на него. Я тоже повернулся и вопросительно посмотрел.

– Ладно, ладно. Не буду мешать, – он по-отечески похлопал меня по плечу и встал. – А она миленькая для иностранки, – и ушел, увлекая за собой хоровод и родную речь.

– Он мне не нравится, – говорит Аурелия.

– Он неплохой, – отвечаю я, – просто немного мудак.

Валера и правда неплохой, пускай и пустой, как дырявый пакет. Простой парень, каких целые города, но судьба взвалила на его семью испытание деньгами. Он не должен был оказаться в Ницце, он ей чужд, как раковая клетка, но именно его отец освоил долю национального достояния и, начитавшись в детстве тех же хрестоматийных романов, что и я, отправил сына Валеру во Францию.

Я не каждое воскресенье говорю со шлюхами и, по правде сказать, до того, как разглядел Аурелию, про гостиницы не думал. Она была не девочкой для комнаты в общежитии. Она жила с родителями, ходила по паркету и поливала мамины цветы на полукруглом балконе. С такой – только на ее территории. Так вот, в первой половине осени, в теплой, когда я ее еще не знал, я шлялся по Ницце без денег. Просто выгуливал глаза. Разглядывал соломенные шляпы, парусиновые брюки, автомобили для двоих и золотые часы в витринах. Любил я и море, как любит его тот, кто в детстве только читал о нем. Я подолгу сидел на гальке, бросал камушки в какую-нибудь выдуманную цель, щурился на солнце и никому не мешал жить. Однажды я разлегся на камнях и думал о чем-то теплом и добром, о Наташиной жопе, что ли, или о доме, как разом мир по ту сторону век потемнел. Я приподнялся на локтях и оглядел пятерых молодых арабов, не сильно превосходивших меня по возрасту. Только один, самый длинный, был взрослый, бородатый, двадцатилетний. На всех были одинаковые спортивные костюмы, трепыхавшиеся на ветру, и без особых прелюдий, не предъявив требований, как поступили бы гвардейцы кардинала, они очень слаженно принялись меня пиздить. Мне повезло, тысяча чертей. Помощь пришла не от европейцев. Все так и продолжили внимательно изучать белые паруса вдали, как будто на заднем дворе пожара не было. Ну пиздят кого-то арабы, ну мало ли. Какой-то мужчина почти что встал, но спутница взяла его за руку и сказала то, что я не смог расслышать. Они были достаточно далеко. Наверное, она сказала: «Серж, не надо! Это не твоя проблема». И Серж послушался. Да, измельчал мушкетер. Растерял свои яйца по Бургундиям, Нормандиям… Помощь пришла со спины. Нос и губы уже были разбиты в кровь. Я чувствовал, как проворные руки тянут из карманов джинсов пустое портмоне и сигареты за десять франков (будьте вы прокляты, канальи), но знакомый голос «Борян, держись!» сократил частоту ударов. Валера перемахнул через перила, в два прыжка оказался в центре одиночного погрома и поставленным в секции ударом по известной нам с детства схеме – бей самого большого и страшного – втащил бородатому в шею, чем вынул из него жизнеобеспечивающую батарею. Мелочь бросилась врассыпную, дальше можно было не выбирать жертву по расчету. Валерка успел схватить самого никчемного, кривенького и сиплого (он молил на французском его отпустить: силь ву пле), но у Валеры по французскому два, и безголосый еще минуту просился встать и просто уйти, но бросил эту затею, смирился и только горько стонал от каждого нового прилета мыска в бок.

– Как будто кончает, – поделился наблюдением Валера.

Он помог мне встать. Вообще, странно, почему у наших насилие ходит в обнимку с эросом. Ну вот француз ни за что бы не провел параллель между сладострастным стоном и стоном болевым, а Валера провел. Да, де Сады тоже измельчали… Когда мелкий затих и примкнул к старшему товарищу (или брату, или даже дяде, у арабов не разберешь), Валера проделал то, от чего суетливое сердце жены Сержа заклокотало. Он выудил из ширинки темный неприветливый хуй и пролился на головы поверженных. Вы видели римские статуи, прославляющие военачальников, покоривших чужие народы? Широкоплечий римлянин устремил взор за горизонт, а в ногах у него непропорционально маленькая, жалкая фигура поверженного. Валера таких скульптур не видел, и Рим на карте не быстро бы нашел, и отсылок к античности в своем перформансе не уловил бы. А я подметил. И еще кое-что примечательное. Ни один француз, ни один британский турист – никто не дерзнул, не вмешался. Все как один в солнечных очках, и застекленные глаза смотрят куда угодно, кроме новых варваров, прогоняющих старых варваров с некогда их земли. «Это моя песочница», – говорило тело Валеры, стряхивая последние капли. Он потянул шею, щелкнул позвонком и застегнул ширинку.

– Надо бы тебе рожу умыть, – сказал мне товарищ.

– Нам надо бы поскорее убраться.

– Тоже верно.

В школе мы рассказали, что играли в волейбол и мне заехали локтем в лицо. Нам не поверили, но что случилось – за воротами школы никого не касалось. Это не их проблема… «Знаю я, какая ваша самая большая проблема, – думал я по дороге в общежитие. – Валеры. Вы впустили Валер».

– Дорогая, я дома!

Эдвард лежал точно так же, с гитарой в руках, как когда я его оставил утром.

– Заговорил с ней?

– Заговорил.

– Она?

– Думаю, да.

– Как понял?

– Знаешь, как «Макдональдс» выглядит по-разному, когда ты сыт и когда ты голоден? Вот она всегда будет выглядеть, как будто ты голоден.

Эд кивнул, откинулся на подушке, поправил наушники и стал быстро-быстро чиркать по струне. Валера не любит арабов. Об этом он поведал мне, когда мы возвращались в школу, а с моего носа текла кровь в сложенные в ковчег ладони. Сегодня, когда они наебали его на десять граммов, он невзлюбил их еще сильнее. Но я выбью его кадык тем же ударом, что меня спас (у нас одна и та же школа), если он при мне будет на арабов гнать. Он это знает. Еще тогда, в автобусе, я сказал ему, что все люди братья. Да и вообще, обобщать нехорошо. Эдвард вон тоже араб, а ты пойди поищи таких, как он. Я среди наших пока что не встречал.

V

Остров Святой Маргариты

Вторник из раза в раз лучше не становится. Тот же ничтожный день, что и на предыдущей неделе, и на той, что будет. Вторник подростка похож на вечер воскресенья ребенка. Никакой послеобеденный «Дисней» радости не добавит. Не заговорите беду, нет! Скрудж Макдак еще купается в золоте, а розовое солнце уже ползет на запад по соседской блочке. Бетонная стена заслоняет последние лучи, и дальше только ночь, вьюга и черное утро понедельника. Если отмотать биоленту еще, то вторник прозвучит мелодией из «Спокойной ночи, малыши». Да, впереди еще несчастный мультик, можно было бы порадоваться, но радость отягощена знанием конечности всего. Сейчас еще немного поиграется диктор рукой в заднице поросенка, и меня поведут спать. А спать я иду, как на плаху. Под окном метель раскачивает тополя, в чьих ветвях ночуют мерзкие старухи, что днем сидят на предподъездных лавочках. И я неумело молюсь высокомерному Богу, чтоб он отменил ночь с ее жильцами. Я не знаю, как и когда умру, только соседка из третьей квартиры знала. Она все мое детство рассказывала, что умрет в семьдесят от разрыва аорты. И так бы и случилось, скорее всего, не умри она в шестьдесят восемь от алкогольного отравления. В отличие от нее, я не знаю. Но уверен, горестное событие это случится во вторник, будь он проклят. Ничего памятного в тот вторник в Грассе не произошло. Другое дело – среда…

Я потянулся, присел и подивился тому, что опередил будильник. Эд во сне скулил и скреб ногой по матрацу. «Тур-де-Франс» вчера смотрел, подумал я. Ручьи еще бежали по дороге, ведущей к школе, но то были остатки, последние высыхающие слезы предрассветной грозы. Заиграла мелодия электронных часов. Эдвард проматерился и свесил шерстяные ноги.

– Вы сегодня едете в поход, – напомнил он.

– Помню. Может, и ты, а? Все-таки не в класс. Проветримся?

– Остров Святой Маргариты. Площадь около двух квадратных километров. Расположен в девятистах метрах от Канн. Заповедник. Покрыт эвкалиптовым лесом. Население – меньше десяти человек, персонал музея.

– Ладно, я понял.

Иногда он был просто невыносим. Я рылся в комоде, стараясь найти что-нибудь надежней тряпичных кед. Все же в открытое море выйдем. Пускай и на двадцать минут.

– Остров знаменит фортом Рояль, построенным крестоносцами и превращенным впоследствии в самую охраняемую тюрьму Франции. Среди селебрити-узников: человек в железной маске…

– Эд, да заткнись уже.

Я захлопнул дверь, а из-под нее в щель выползал бесстрастный дикторский голос и следовал за мной по коридору:

– Мифологизированный романистом Дюма…

Аурелия зашла в первый автобус, и Наташа тоже, и Натан, и Бен, а опоздавшие – я, Валера и прочий сброд – отправились на втором. Я сел в хвосте одним из первых, и только завидев блуждающий Валерин взгляд, жадный до собеседника, закрыл глаза и вдавил плей-кнопку «Сони вокмэна». До порта, весь час пути, я слушал Life on Mars на повторе, раз двадцать или больше, как это делают все подростки, когда полюбившаяся музыка рождает в их не обрюзгшей еще фантазии случайные, им самим не до конца понятные образы.

В одну лодку с Аурелией я тоже не попал. С пирса я увидел ее голову, похожую на вишню, ведь шея у нее была тоненькая, а волосы, покрашенные в розовый, она взбила кверху, как песочное тесто. Она явно не пропала бы в тусовке девчат Марии Антуанетты. Я не успел примерить мысленную мушку к ее щеке, справа от верхней губы, как широкоплечие поклонники скрыли ее голову от моих глаз. Ну и пусть… Зато она не видела, как я блевал за борт съеденным только что сэндвичем с сыром бри и как Валера держал меня за бока с пониманием дела и с сочувствием. Море не оказалось моей стихией. Волны хороши только с берега, запомнил я раз и не навсегда. Хотя что запоминать, если через три часа плыть обратно. Поблевал и поблевал, не так страшно, не вторник все-таки. На пароме нашелся единственный туалет со значком инвалида, куда я незаметно улизнул и где отсиживался до причала. Вдруг на острове туалетов не будет. Аурелия будет, а туалетов нет. И я решил не пересиживать качку зря. Мушкетеры срать за пинии не бегали, не припомню такого. Вот и мне нечего.