Борис Ларин – Эстетика слова и язык писателя (страница 4)

Достижения, к которым Б. А. Ларин как теоретик стиля пришел в своих работах 1930-х годов, полностью сохраняются и приумножаются в позднейших его статьях. Каждая из этих работ представляет синтетическое исследование, хотя и небольшое по объему, но охватывающее все существенные языковые элементы стиля в рассматриваемых произведениях — под углом зрения организующего их основного принципа. Это тот же принцип, который ранее ученый обозначал как «смысловой коэффициент» (или «мысленную стихию»). Но теперь он существенно уточняется и получает более широкое истолкование. Так, мы читаем в статье о «Судьбе человека» М. Шолохова: «Смысловая сторона стихотворения, драмы, рассказа, романа всегда имеет глубину, а исследователи, растаскивающие текст по словечкам или по строчкам, тем самым превращают его в плоскостной. Смысловая одноплановость, двуплановость, многоплановость художественного текста почти непрерывно перемежаются. Неторопливый и вдумчивый читатель следит за всеми планами смысла, как зритель театрального представления — за всеми полосами сценического поля: авансценой, первым планом, средним планом, задним планом. Тот или другой план то и дело остаются пустыми, только изредка активны все четыре плана, чаще два-три из них, а то и один» (с. 277).

Это сравнение литературного произведения со сценическим полем многое помогает уяснить в понятии как двуплановости, так и многоплановости. Вторым планом может быть и иносказательный смысл, все время стоящий за прямым, параллельный ему, и мимолетное подразумевание, намек в речи автора или персонажа на что-то, неизвестное другим действующим лицам или даже читателю. Наличие нескольких планов порой предполагает и возможность сочетания нескольких, пусть даже совместимых иносказательных значений (слова ли, сложного ли образа, целой ситуации), и сосуществование разных точек зрения (автора, тех или иных персонажей) на один и тот же предмет, и последовательность разных освещений одного и того же мотива, причем в результате смены перспективы или аспекта по-новому сплетаются и располагаются черты, уже известные ранее. Подобное понимание как двуплановости, так и многоплановости равно применимо и к реалистическому и к романтическому искусству и к другим разновидностям художественной литературы.

Б. А. Ларин иллюстрирует свою концепцию двуплановости и многоплановости на образцах реалистической литературы. Подвергая анализу стихотворение Н. А. Некрасова на смерть Т. Г. Шевченко, он подчеркивает характер той трагической иронии, которая заключена в его первых строках («Не предавайтесь особой унылости») и призвана оттенить жестоко-обличительный смысл стихов, направленных против гонителей поэта; здесь же он говорит и о поэтической функции прозаизмов в стихе. В этюде о чеховской «Чайке» замечательно показаны разные значения, которые в ходе развития действия пьесы, смены эпизодов приобретают ее сквозные образы и символы (убитой чайки, сценических подмостков в саду и др.). Особенно же ярко смену разных планов, разных точек зрения (автора, повествователя, героев), то совмещающихся, то несколько расходящихся, он демонстрирует в опыте «анализа формы» на материале шолоховского рассказа.

При этом в свои права вступает давно сформулированное исследователем, теперь же специально не называемое, но фактически все время активно применяемое понятие нормы контекста. В небольших работах, посвященных одному произведению (драме Чехова, рассказу Шолохова) или нескольким стихотворениям одного поэта, исследователь не имеет возможности прибегнуть к сколько-нибудь развернутым литературным параллелям, к сравнениям с другими произведениями современников автора (кроме отдельных беглых и самых общих сопоставлений, скорее даже подразумеваемых). Но прослеживая, как складывается стихотворение, как развивается действие драмы или повествование и описание в рассказе, и оставаясь в пределах самого произведения, внимательно анализируемого, Б. А. Ларин добивается выделения такого «набора» его особенностей, характерных для него признаков, который и определяет собой его неповторимое своеобразие.

Для этого метода характерно оригинальное сочетание литературоведческого и лингвистического начал. Еще в статье «О разновидностях художественной речи» ученый твердо заявил о необходимости такого сочетания: «Исследование литературного языка, — писал он, — стоит на грани лингвистики и науки о литературе. В прошлом ему уделяли внимание больше всего филологи. Языковеды занимались лишь тем, что в нем было общего с другими типами языка. Но изучение литературных видов речи прежде всего должно быть направлено на эстетические их свойства, как отличительные; именно они определяют систему применения языковых элементов в литературном творчестве» (с. 28). Тогда, в 1920-е годы, этот тезис вполне согласовался с исследовательской практикой наиболее выдающихся советских филологов, блестяще соединявших в своей деятельности качества литературоведов и лингвистов (как В. М. Жирмунский, В. В. Виноградов). Литературоведы бывали широко образованы лингвистически (Ю. Н. Тынянов, Б. В. Томашевский, Б. М. Эйхенбаум), лингвисты были во всеоружии историко-литературных знаний (Г. О. Винокур, Л. П. Якубинский), и Б. А. Ларин отнюдь не составлял исключения в этом смысле. Впоследствии положение изменилось: в новых поколениях филологов (уже с 1930-х годов) возобладала более узкая специализация — «чисто» языковедческая и «чисто» литературоведческая, — неблагоприятно отражавшаяся на исследовании поэтики и стилистики художественной речи. Ларин был постоянно верен своему принципу, в осуществлении которого у него, правда, наблюдались некоторые вариации по периодам деятельности. Так, в работах 1920-х годов литературоведческое и лингвистическое начала, сочетаясь, давали порой «острые углы», вызывали известную парадоксальность и особую полемичность формулировок. В двух статьях 1935 года («О словоупотреблении» и «Диалектизмы в языке советских писателей») временами интересы лингвиста берут некоторый (отнюдь, правда, не резкий) перевес над интересами литературоведа, но, начиная со статьи о «Врагах» М. Горького, можно констатировать окончательно установившееся гармоническое равновесие обоих направлений работы. Оно — показатель высшей зрелости для исследователя языка художественной литературы.

В работах Ларина 1950—1960-х годов даже и тогда, когда в них рассматриваются более специальные языковые факты, анализ их служит целям глубокой литературной характеристики писателя. Так, в «Заметках о поэтическом языке Некрасова», констатируя очень малый удельный вес диалектизмов в его поэзии (в противовес высказывавшемуся мнению), Ларин тем самым подкрепляет тезис об общенародном характере его языка — в соответствии с всенародным значением его творчества. Нельзя не остановиться в этой связи и на статье «Основные принципы "Словаря автобиографической трилогии М. Горького"». Речь здесь — о полном объяснительном словаре языка трех образующих единый цикл повестей писателя («Детство», «В людях», «Мои университеты»). Этот словарь — труд грандиозный и беспрецедентный по масштабам описания языка автора[7]. Он содержит ценнейшие данные для научной характеристики русского языка начала XX века, поскольку в языке автобиографических повестей М. Горького неповторимый сплав образовали и элементы исконно давние и черты языка будущего, то есть советской эпохи, — на фоне преобладания стихии современной писателю устно-разговорной речи. Но не менее важно и ново выявление индивидуально характерного в выборе слов и их употреблении, то есть черт, составляющих систему индивидуального стиля и отражающих творческий метод великого писателя. Решение этой задачи и определяет новаторский характер словаря, подобного которому ни в отечественной, ни в мировой лексикографии не было. Излагая в статье принципы, положенные в основу работы над словарем, автор подвергает анализу и характеризует различные случаи выбора слов и их употребления у Горького, останавливаясь на примерах двуплановости и многоплановости слова, способной выступать и в сравнительно узком контексте.

Б. А. Ларин всю жизнь был человеком больших и смелых планов. В примечаниях к ранним статьям и в самом их тексте неоднократно встречаются ссылки на замыслы разных работ: предполагалось продолжение статей «О разновидностях художественной речи» и «О лирике...», посвященное языку драмы и повествования; была задумана книга об индийской поэтике и многие другие. Планы эти, как и ряд других, не были претворены в жизнь, отодвинуты выполнением других задач, появлением других интересов. Но многое, например, «Словарь автобиографической трилогии М. Горького», доведено было до конца небольшим коллективом учеников Ларина. Более того — инициатива именно этой работы была подхвачена коллективами специалистов словарного дела в пятнадцати университетах и педагогических институтах нашей страны, где теперь создаются полные объяснительные словари языка других произведений и циклов произведений М. Горького. Когда эта грандиозная, трудоемкая и долгая работа завершится, у нас будет такое описание языка великого писателя, равного которому — ни по масштабу, ни по глубине характеристики слова во всех его значениях, оттенках, стилистических колоритах и связях с языком эпохи — еще не было. Это пример жизнеспособности и перспективности замыслов и планов ученого, их свойства — заражать других.