Борис Ларин – Эстетика слова и язык писателя (страница 22)
Несколько примеров из записных книжек Чехова подтвердят мысль о проверке большого таланта на малых делах.
1. «Обыкновенные лицемеры [смотрят] прикидываются голубями, а политические и литературные — орлами. Но не смущайтесь их орлиным видом. Это не орлы, а крысы или собаки» (с. 16, 1, 5, №4).
Сперва было написано «смотрят голубями», но исправлено: «прикидываются голубями». Первая редакция текста как будто фразеологически крепче, свежее, идиоматичнее. Не всякий сумеет так «по-русски» это сказать — это не по школьным прописям! Но дальновидный писатель преодолевает этот соблазн «коренного», «почвенного» стиля. Он пишет не для превосходительных любителей отечественной словесности, он не подхватывает с жадностью речевой штамп — будь то самый архинародный или простонародный, если этот штамп мутен и затемняет речь, если он притупляет остроту мысли. Чехов выбирает более обычное и простое, но безусловно ясное слово, и фраза выигрывает в четкости и доходчивости.
2. «У него ничего не было за душой, кроме воспоминаний кадетской жизни» (с. 37, 1, 49, №2).
Из слов самых обыденных, традиционных, воспользовавшись для метафоры разговорным оборотом, стертым, как медная монета, Чехов сделал поразительную по пластичности, выпуклости и лаконизму характеристику персонажа. «У него ничего... за душой», — так говорили о бедном человеке, не оставляющем никакого наследства после смерти (в этом буквальный смысл выражения: «за душой»). У Чехова не только речь идет о том, что никакого следа после себя не оставит такой человек, но и о том, что в своем жизненном («душевном») опыте он не приобрел ничего, кроме воспоминания о школьном (в кадетском корпусе) времени жизни. А дальше застой, пустота. Хороша жизнь, какой круг сознания, если самыми лучшими были годы кадетской муштры, если шире и больше того, что достигнуто в корпусе, его кругозор не стал.
Вот такая заметка — набросок портрета — годится для работы писателя, будит желанье писать это дальше. А средства языковые — слова — самые простые.
Однако не надо думать, что такие заметки пишутся сами собой, инстинктивно. Не раз говорено, что простота — это самое трудное. Она дается лишь напряженным трудом, вниманьем к слову, взвешиванием и проверкой каждой детали, отбором и исканием ничуть не меньшим, чем того требует самый вычурный, изысканный стиль.
Неточное или неуместное употребление слов, как правило, попадается в напыщенных, трескучих, фразистых писаниях, у бойких, самоуверенных и неразборчивых писателей.
Если неосторожный оратор говорит: «У прежних профоргов не было символа для работы...»[75] — употребляя слово «символ» вместо «стимул», то его можно простить, хоть это и явный недостаток речевой культуры, а, значит, и всякой культуры. Ведь слушатели переглянулись, но все же поняли, что он хотел сказать.
Если колхозник пишет в ц/о «Правду»: «Раньше бедняк ездил на худой клячонке. Не конь, а копия. Ездил бедняк и все оглядывался назад...» — то и с этим можно примириться. Колхозник неправильно понимает или попросту не знает слова «копия»[76]. Редактору, очевидно, эта погрешность языка показалась приемлемой, так как могла сойти за смелую метафору, не лишенную остроты, пряности и, во всяком случае, колоритную в языке
Но нельзя прощать опытным, квалифицированным литераторам, или ученым специалистам, или писателям небрежности и неверности словоупотребления.
В журнале «Проблемы экономики» (1934, № 6, с. 41) А. Герценштейн пишет (в статье «Освоение техники на советских предприятиях»): «По мере того как предприятие обрастает
Видимо, у нас все еще недостаточно популярна многократно перепечатанная и многократно цитированная заметка Ленина «Об очистке русского языка» (Соч., т. XXIV, с. 662),[78] где он язвительно называет неправильное употребление слова
В этом последнем примере обнажается самая механика подобных ошибок. Можно бы сказать в приведенной выше фразе: «ведущим и возбуждающим...», но помнится какое-то более ученое книжное слово «будировать» — неопределенное и абстрактное по значению, — оно и принимается. У пишущих всегда готово прорваться инстинктивное отталкивание от обыденной разговорной речи не только там, где это нужно, но везде, где нет достаточной стилистической бдительности.
Мы рассмотрели несколько примеров ошибок против основного, прямого значения слов. Другого типа ошибка — диссонирующие сочетания, когда слово употреблено неверно только потому, что поставлено не к месту и порождает двусмысленность или вызывает вредящие (эстетически нестерпимые) побочные ассоциации.
В журнале «Торфяное дело», 1933, №5, стр. 7 читаем (в статье Г. Ф. Палачева «Производственное совещание в борьбе за промфинплан»): «Ряд вопросов общеучасткового и общеболотного значения не был обсужден на производственных совещаниях».
Все правильно в этой фразе, но слово «общеболотный» наводит на нежелательные, но неустранимые мысли о пародийном замысле, звучит как насмешка рядом с припоминаемыми тут же словами «общесоюзный», «общенациональный» и т. п. Опытный оратор говорит (ц/о «Правда», 29. IX, 1933): «Мне не хотелось набрасывать это темное облако на вашу прекрасную работу, на большие достижения, которых вы добились». Ему надо было сказать «набрасывать тень», хотелось сказать крепче, ярче, образнее, а получилась стилистическая клякса, нелепое сочетание — «набрасывать темное облако».
Хуже того бывает, когда ошибка ведет к прямому недоразумению или непониманию. Забавные случаи этого рода ошибок читатель найдет в интересном сборничке документов — «Копилка советских курьезов. Веселый архив». Сост. Б. Самсонов с предисл. Мих. Кольцова, Л., ЗИФ, 1927. Приведу оттуда один образчик (с. 16).
«
Доношу до вашего сведения, что моя жена родила сына 27 марта 24 г. и я желаю сына публично крестить. Имя на усмотрение Парт Бюра почему я желаю Крестить Публично, потому что я женился по совецки. А во-вторых я хоть и Безпартейный но Желаю подержать Энтервенцию. Прошу неотказать...»
Нельзя думать, что подобные случаи очень редки в литературной практике. Кто следит за провинциальными газетами, тот мог бы привести десятки политических ошибок, вкравшихся в текст этих газет по неосторожному словоупотреблению. Их вскрывает время от времени ц/о «Правда» в своих обзорах...
Неологизмом называют новое, непривычное слово, вводимое писателем в литературный язык. Это «новое» слово часто бывает почерпнуто из очень старых источников и является собственно забытым словом. Иногда оно переносится из диалектов или из какого-нибудь специального языка. Реже оно действительно ново, то есть создается самим писателем. Неологизмом — новым словом — оно называется во всех этих случаях по впечатлению, производимому на литературных деятелей, оно воспринимается как свежее, неизвестное, творческое.
В разных исторических условиях отношение к неологизму менялось очень резко. В поэтике классиков он был гоним. Реалисты тоже отрицали его в той мере, в какой он не опирался на прочные социальные традиции в какой-либо узкой среде (например, в крестьянском или мещанском диалекте). Гоголь, Островский, Лесков ввели в литературный язык множество новых слов под видом «провинциализмов» или «вульгаризмов», но «средний» реалист этого избегал. Самыми жадными до неологизмов были школы символистов и футуристов. Андрей Белый и Хлебников поставили непревзойденные у нас рекорды по количеству и разнообразию новых, «кованых», творческих слов.
В противоположность этому увлечению — с закономерной необходимостью — советские писатели не культивируют выдуманных, собственных писательских неологизмов. Но в историческом аспекте они внесли уже большой вклад и продолжают вводить много новых слов в русский литературный язык, отражая обильное словотворчество масс в эпоху Революции, отражая тенденции к поглощению специальной лексики в общем литературном языке. Советский русский язык от дореволюционного отличается заметнее всего и больше всего именно в области лексики, состава словаря, значения слов. А если мы условимся под неологизмом понимать (как это и следует) не только новые по форме слова, но и новые по смыслу, то должны будем признать, что у каждого советского писателя много неологизмов. Понятно также, что борьба с неологизмами во всем объеме (то есть со всеми и всякими неологизмами) нелепа, реакционна, представляет одну из форм борьбы с советской идеологией. Можно и должно бороться с чрезмерным увлечением, с злоупотреблением новыми словами. Огульное принятие и защита неологизмов так же нелепы, как и поход против них. Рациональным видом борьбы против неологизмов нельзя не признать и кампанию против загромождения языка прессы иностранщиной (варваризмами), и против злоупотребления сокращенно-сложными словами, и против смазывания аргоизмов, и против отголосков футуристической «зауми». Все это были ненужные, излишние и объективно вредные неологизмы в нашем литературном языке. Как легко справились наши литераторы и писатели с этими перегибами, — мы все помним. Это наглядное подтверждение давно установленного положения о недолговечности большинства «неологизмов», которые всегда почти являются словами «на случай», словами моды. Последнее неологистическое наводнение у нас было из крестьянской лексики. Но и эта последняя волна уже спадает. «Поднятая целина» на среднего городского читателя производит своим языком (массой новых, малопонятных слов) не менее ошеломляющее впечатление, чем «Петербург» Андрея Белого.