Борис Ларин – Эстетика слова и язык писателя (страница 19)

Но гром ударил; буря стонет И снасти рвет и мачту клонит — Не время в шахматы играть, Не время песни распевать! Вот пес — и тот опасность знает И бешено на ветер лает: Ему другого дела нет... А ты что делал бы, поэт? Ужель в каюте отдаленной Ты стал бы лирой вдохновенной Ленивцев уши услаждать И бури грохот заглушать?

(«Поэт и гражданин». Там же, т. 2, с. 10)

Отзвуки Пушкина и Лермонтова переведены в новую стилистическую тональность и в этих контрастных сочетаниях с обыденными или фамильярными речевыми оборотами («не время в шахматы играть», «не время песни распевать», «вот пес — и тот опасность знает») или с травестией высокого поэтического стиля («А ты что делал бы, поэт?», «Лирой вдохновенной ленивцев уши услаждать») — они несут двойную семантическую нагрузку: формул эстетического манифеста и революционных лозунгов.

Вторым примером послужит стихотворение из «Последних песен»[66]:

Великое чувство! у каждых дверей, В какой стороне ни заедем, Мы слышим, как дети зовут матерей Далеких, но рвущихся к детям. Великое чувство! Его до конца Мы живо в душе сохраняем, Мы любим сестру, и жену, и отца, Но в муках мы мать вспоминаем!

(Там же, т. 2, с. 412)

Так запой, о поэт! чтобы всем матерям На Руси на святой, по глухим деревням, Было слышно, что враг сокрушен, полонен, А твой сын — невредим — и победа за ним, «Не велит унывать, посылает поклон».

(Там же, т. 2, с. 533)

Я не знаю, писал ли Некрасову какой-нибудь знаменитый современник, что последняя строфа и здесь «пришита» (как выразился о другом стихотворении Тургенев) и нарушает «поэтическую гармонию», но в досоветских изданиях эта третья и последняя строфа не печаталась. Не потому ли, что в ней — и перебой ритма, и будто неожиданный новый мотив: не о сыновней любви и не о материнской, а о поэте народной победы, о котором мечтали Н. А. Добролюбов, Н. Г. Чернышевский и сам Некрасов, о победе после долгих мук, о неизбежной грядущей победе народа над угнетателями. Не потому ли, что именно в этой строфе появляются не свойственные высокой поэзии слова и конструкции: «Не велит унывать, посылает поклон» — это взято Некрасовым в кавычки, это цитата из солдатского письма.

«На Руси на святой, по глухим деревням...» — это как из народной сказки. Но только последняя строфа и создает полноту значимости этого стихотворения, только она и проясняет глубокую некрасовскую тему: матери — родины, сына — борца за ее освобождение,

Только третья строфа оправдывает и просветляет скорбно-приподнятый тон двух первых, и без последней строфы в этом стихотворении меркнет огонь некрасовского стиля.

Можно показать и на других стихотворениях Некрасова это характерное для него замыкание простым народным речением, контрастирующим и приносящим какую-то разрядку, свежую струю прохлады — после патетического напряжения, сосредоточенного в начальных звеньях композиции:

Черный день! как нищий просит хлеба, Смерти, смерти я прошу у неба, Я прошу ее у докторов, У друзей, врагов и цензоров, Я взываю к русскому народу: Коли можешь, выручай! Окуни меня в живую воду, Или мертвой в меру дай.

(Там же, т. 2, с. 427)

Оскорбительное для уха благородных дам построение при разработке трагической — и может ли быть трагичней — темы вызывало нападки и глумление. Но то, что более всего осуждали важные персоны современной Некрасову «российской словесности», то и было долговечным, насущно необходимым в процессе создания языка общенародной литературы.

В полной мере нашел признание стиль и язык Некрасова только в советскую эпоху. Теперь только он и имеет наследников своего дела, а в этом и высшая степень признания.

Народность поэтического языка Александра Твардовского или Алексея Суркова зиждется на тех же основаниях, что и народность Некрасова. Напомню их:

1. Широкое владение фондом национального языка во всех его проявлениях: в старой и новой литературе, в публицистике и науке, в многообразных разновидностях разговорной речи — общенародной и диалектальной.

2. Отбор — строгий и вдумчивый — ценного и пригодного для общенародного языка из непосредственного повседневного опыта и наблюдений писателя, поэта, отбор метких, доходчивых, верных слов и оборотов из творимого народом обогащения и обновления языка.

3. Смелое новаторство применений, сочетаний и построений из общенародного языкового материала; творческое обогащение общенародного языка своими стилистическими достижениями.

Второй вопрос в пределах большой темы — о «прозаичности» стихов Некрасова.

Довольно ясна нам причина противоречивости, полярной противоположности оценок и суждений современников.

В эпоху обостренной борьбы литературных направлений, ярко отразивших социально-политические противоречия и конфликты, не могло создаться одинаковое отношение, единый приговор такому яркому писателю и выдающемуся общественнику.

Дряхлый защитник литературных вкусов первой четверти XIX века, проф. П. А. Плетнев мог назвать стихи Н. А. Некрасова «собранием грязных исчадий праздности» (в 1845 году). В запальчивости полемики и вражды И. С. Тургенев мог сказать в 60-х годах: «...Поэзия и не ночевала тут»[67]. Но Н. Г. Чернышевский в последние дни Н. А. Некрасова предсказал: «Его слава будет бессмертна, ...вечна любовь России к нему, гениальнейшему и благороднейшему из всех русских поэтов»[68]. Однако и после смерти Некрасова Лев Толстой говорит о «фальшивом простонародничании» (1878), а Плеханов через двадцать пять лет после смерти Некрасова (в 1903 году) почти повторяет тургеневские слова: «Поэзии тут нет никакой»[69]. Ал. Блок в своих последних книгах 1918—1919 годов стремится уловить отблеск поэтического гения Некрасова, вдохновляется его порывами, воспроизводит его стиль.

Противоречивость восприятия поэзии Некрасова в эти времена уже, видимо, не обусловлена близостью или противоположностью политических позиций. Ведь Плеханов принадлежит к тому поколению революционеров, которое можно назвать «некрасовским призывом», а Блок был достаточно огражден от культа революционеров-демократов.

Нужно помнить, что восприятие Некрасова определялось отношением к его реформе поэтического языка, и осуждение проистекало из неприятия этой реформы, из верности «пушкинской гармонии», а эта верность канону дожила не только до Плеханова, но и до наших дней.

Сближение с прозой, сближение с разговорным языком и просторечием — это осознанная задача ряда поколений поэтов от Некрасова до наших дней, задача еще не решенная.

Но есть поэтичность и в прозе, и в фольклоре, и в разговорной речи. Следовательно, есть и другая сторона вопроса. Можно воспринимать стихи как прозу, каковы бы ни были их поэтические достоинства; можно воспринимать, улавливать поэзию и в прозе.

Если каждое слово поэта — в любых стихах — понимать наподобие термина, в одной семантической плоскости (или, говоря обывательским языком, — «буквально»), то будет разрушен поэтический замысел, снято поэтическое качество любого шедевра, ибо оно обусловлено смысловым и эмоциональным содержанием поэтической формы. Поэтому поэтический текст может не звучать, восприниматься как проза. Чем более чужд, далек от поэта по своим воззрениям, настроениям, отношениям к действительности его читатель, тем меньше он способен воспринимать его поэзию.

И наоборот; однако и у близкого читателя возможен временный разлад с поэтом.

Какой-то глухой фильтр, какой-то амортизатор эстетического воздействия может возникать и временно, мимолетно, в переменчивом течении общественных и личных настроений. Восхвалял же Тургенев в 50-х годах Некрасова: «...Стихи твои просто пушкински хороши — я их тотчас на память выучил»; и он же: «Ты поэт более, чем все русские писатели после Пушкина, взятые вместе»[70]. Литературоведы знают множество примеров забвения и воскрешения поэтов, приливов и отливов читательских восторгов.

Обратимся к анализу нескольких стихотворений Некрасова.

«Подражание Шиллеру» II Форма Форме дай щедрую дань