Борис Ларин – Эстетика слова и язык писателя (страница 10)
Доказательства исключительного эмоционального характера лирики в том смысле, как об этом говорят названные авторы, — неизвестны; научной проверкой этого «самонаблюдаемого» явления никто не занимался, — его не только можно, его должно оспаривать.
Наличие эмоциональных элементов при восприятии лирики несомненно, но природа этих эмоций, как отличительно лирических, иная, чем даже в случаях воздействия других литературных видов (и других искусств), тем более различимая с эмоциями бытового порядка. Ввиду этого не годится употреблять в поэтике термин общей психологии, имеющий в виду по большей части переживания внелитературные.
Но, главное, своеобразные эмоциональные элементы лирики не имеют в ней доминирующего значения. Драма — в театральном выражении — несравненно более мощный эмоциональный возбудитель, чем лирика, и в ней это эмоциональное заражение составляет существенный и необходимый элемент нужного эффекта, чего никак нельзя сказать о лирике[32].
С другой стороны, знатоки поэзии много раз указывали на интеллектуальную по преимуществу работу («раздумье») как на сущность процесса восприятия стихов[33].
Неотъемлемые эмоции восприятия лирики — не те, какие могут индуцироваться, то есть могут возникнуть как аналогичные к ее тематике, — не воспоминания любви, грусти и т. д., а возбуждаемые ею переживания в области эстетики языка (любованье речевым искусством) и эмоции интеллектуальные. Ганс Ларсон говорит об этом так: «Каждый раз, когда мы испытываем эстетическую эмоцию, — анализ должен быть в состоянии открыть богатый синтез представлений, что предполагает большую интеллектуальную работу, преодолевающую в известном моменте границу, у которой останавливается обычно наша мысль, и овладевающую совершенно необычайным для нас комплексом смысла»[34].
Здесь дана характеристика всякого эстетического восприятия — для лирики специфическими будут, кроме того, эмоции творческой власти над языком. В этом только надо видеть тот важнейший признак, ту непреступимую черту, какая отделяет, например, футуристическую поэзию от патологической «зауми» (или сектантского и шаманского камланья). Лирические стихотворения по большей части не связаны с внеэстетическими эмоциями, то есть не вызывают никаких, кроме эмоций поэтической речи, по крайней мере никакие другие эмоции для них не требуются. Рассмотрим один пример:
(В. Хлебников. Сб. «Требник троих». М., 1913, с. 18)[35]
Едва ли можно присвоить этому стихотворению патетическую интонацию. Наоборот, здесь, как очень часто в лирике, стилистические усилия поэта направлены к тому, чтобы обойтись без «повышенной эмоциональности». Игра поэтической речи поглощает внимание читателя и подводит к смысловому комплексу — незаурядному, трудному новой простотой. В исключительной лаконичности этого стихотворения — тема двух движений: от земли и от звездного неба к земле; она осложнена еще двумя антитезами (безмолвие вечера и звучанье заката, горенье ночи над темной землей). Лучше всего уясняет литературную действенность стихотворения сопоставление его с другими, аналогичными и более ясными, то есть более старыми, общепризнанными. Близкая лирическая тема осуществлена — в другом стиле — Вяч. Ивановым и А. Белым:
1.
(Вячеслав Иванов. Cor Ardens, кн. I. М., 1911, с. 133)
2.
(А. Белый. Золото в лазури. М., 1904, с. 24—25)
3.