Борис Кузнецов – На бульваре Кереселидзе (страница 3)

… Я сел на край скамейки до традиционного утреннего прохода вокруг 47 комплекса (так называются жилые кварталы в Набережных Челнах). Вроде жизнь заканчивается. Есть, что вспомнить. Кое-что сделано. Но гнетущее чувство неудовлетворенности не оставляет меня.

В глазах многих пожилых людей я вижу грусть и неудовлетворенность.

Вскоре на мою лавочку на ее центральную часть подсела парочка.

Парочка стала обсуждать свой семейный бюджет. Что-то они произносили громко и внятно, что-то приглушённо и даже переходили на шёпот. Из их сложно оформленной дискуссии я только уловил, что все дорожает. Заработок есть, но его не хватает, потому что молодая семья выплачивает кредит по ипотеке на квартиру, который в народе называют «кабалой на всю жизнь».

Между тем на свободное место нашей скамейки подсел еще один человек и стал поглядывать на меня.

Молодые люди, видимо, уже специально для меня сформулировали итог – качество жизни падает и уже невозможно жить, заводить детей и вообще жизнь становится невозможной. Я сочувствовал молодой паре, но вступать в разговор не стал, так как прямого обращения ко мне не было. Молодая пара медленно поднялась, поправила одежду и медленно стала удаляться.

Мы с товарищем на другом конце скамейки остались вдвоем. Товарищ подвинулся ко мне поближе.

– Не узнаете? – спросил он меня.

Я взглянул на него. Это был мужчина моего возраста. Что-то в нем показалось знакомым, но где и когда я встретился с ним?

– Каменск-Уральский часто вспоминаете? – спросил меня сосед по скамейке. Я внимательно пригляделся.

– Тагир, ты?

Наша первая встреча состоялась более пятидесяти лет назад, когда я молодым специалистом приехал в Каменск-Уральский и был назначен начальником сталеплавильного участка Литейного завода. Самым молодым сталеваром был Тагир. Не каждого молодого человека допускали к сталеплавильной печи. Он уже имел четвертый разряд и по тем временам прилично зарабатывал. Бульвар Кереселидзе преподнес мне сюрприз, которого я от него не ожидал.

Тагир, улыбаясь, поднялся. Мы обнялись после пятидесяти лет знакомства.

– Борис Леонидович я кое-что о Вас знаю. А Вы обо мне точно ничего не знаете. А ведь я живу в Набережных Челнах с 1980 года. Я устроился на литейный завод. Я знал, что Вы работаете главным металлургом литейного завода. Несколько раз видел Вас, но из далека. Я работал в сталеплавильном корпусе. Один раз Вы шли с какой-то делегацией. Не один раз видел Вас в нашем корпусе, но подойти к Вас не решился. Вы разговаривали с каким-то солидным человеком и мне показалось, что вы говорили не на русском языке.

– Возможно, возможно. Но все же встретились. Ты на пенсии?

– Да. Уже двадцать лет как на пенсии. Я очень рад вас видеть.

Я смотрел на Тагира и не верил своим глазам. Увидеть человека, который видел меня молодым выпускником Уральского политехнического института, начинающего карьеру металлурга!? Это чудо из чудес.

– Когда Вы, Борис Леонидович, были на сталеплавильном участке, такой молоденький, культурненько, в Каменске-Уральском нам было интересно – сколько же вы у нас продержитесь. Мастера у нас горели на «фиалке». Это была жидкость для быстрого высыхания краски. Она получалась по технологии получения биметаллических тормозных дисков. Вы оказались идеально стойким к этому самогону. Стали жестко прижимать сталеваров. Сталевары растерялись. Изготовлять и пить самогон уже вошло в привычку, а тут какой-то мальчишка решил запретить это занятие.

– Да я помню эту историю. Когда меня директор Борис Иванович принимал на работу, он предупредил меня, что на участке есть такая забава, от которой страдало качество, план, на участке творилось безобразие. Это была первая проблема, с которой я должен был разобраться. Вот я и разобрался. На заводе всех сталеваров называли «архаровцами». Сколько бы к вам не назначали мастеров, чтобы удержаться нужно было пить вместе со сталеварами. Сталевары заставляли мастеров пить «фиалку» и подчиняли их установленным правилам.

– Это было удивительно, что Вы не поддались сталеварам? Мы держали завод на поводке. С нами обходились почтительно. В столовой обслуживали без очереди. В буфете сталеварам давали повышенную норму колбасы. Уволить сталевара было очень трудно. Профсоюз защищал сталеваров. Бригадир нашей смены Черноскутов сунул мне бумажку и сказал: «Перепиши своею рукой и собери подписи». Черноскутова все боялись. Я тоже его боялся. Он вроде ласково говорил, а не сделаешь по его, он жестко мстил. Так на нашем участке появилась комиссия, которая рассматривала заявление четырех сталеваров на молодого специалиста.

Потом было разбирательство сталеваров с комиссией, на котором моим защитником выступил А.В. Черноскутов, а подписанты заявили, что никакого письма они не подписывали?! В итоге он выступил Вашим защитником и обвинил нас в безответственности, пьянстве и безобразиях.

Потом были оживленные воспоминания, «А помнишь...», «А помнишь...».

– Ну, как ты устроился здесь в Набережных Челнах? – спросил я.

– Я уезжал с Урала от не сложившейся личной жизни. Не складывались отношения с женой, – сказал он. – Не буду вдаваться в подробности, но кончилось тем, что я взял небольшой рюкзачок, оставил квартиру жене, а сам махнул в Набережные Челны. Получил работу, общежитие, задумался над будущем. Поступил на заочное отделение техникума. Стал бригадиром. Встретил девушку. Работала крановщицей. Летал на седьмом небе. Вместе на работе, вместе делаем завтраки и ужины, вместе мечтали о сыне. Вроде все складывалось хорошо. Но…

Тут Тагир замолчал.

– Потом была катастрофа… В корпусе, где был цех, где работала Наташа, столкнулись мостовые краны. Цех находился на 2-ом этаже. Кран на отметке 8.4 м. Загорелась кабина машиниста… Наташа прыгнула с высоты 8,4 м. на металлический пол… Она прожила полгода. Как я хотел, чтобы Бог дал – ей жизнь. Я стал набожным. Молился утром и вечером. Не пил ни пива, ни вина, ни водки. Я просил, умолял, носил в больницу фрукты и цветы. Жил одной надеждой лишь бы выжила Наташа… Не случилось. Я превратился в аскета. Не посещал концерты. Выходил из дома и шел в лес. Я шел до конца леса, виня себя за то, что не смог ее и сына спасти… Сына я увидел. Сейчас не пью. Не курю. На женщин не смотрю. Обливаюсь холодной водой. Очень-очень одиноко…

Мы долго сидели молча. Мимо проходили люди.

– Несколько раз видел Вас, как вы проходили по цеху с начальством. Но оставить рабочее место не мог. Потом я вас долго не видел. Потом увидел в телевизионной программе «Честь имею». Вас представили как профессора Камского политехнического института.

– Во что веришь?

– Только в труд, знания и справедливость. И еще – в любовь… Только всего этого в жизни очень мало. Исчезающе мало.

– Это оптимизм или пессимизм?

– Мне безразлично оптимизм это или пессимизм. По мне главное, чтобы простому человеку было хорошо, а не бездельников вроде блогеров.

– Суровое мнение.

– Специальность такая — сталевар. Перед лицом 1700 градусов сверхжара.

– К чему стремишься?

– Пытаюсь очиститься от потребительства, самообмана и лжи… Заврались, обожрались, богачей развелось… Ужас. А мы делаем вид, что не видели как воруют. Воруют миллиардами. Смотреть на все это невозможно. Бороться? Но как? В стране один Бастрыкин борется. Остальные думают, что это их не касается.

– На Руси воровали всегда. Конечно, при Сталине так не воровали. Он выжигал люто. Тоже плохо было. Но по-другому на Руси, видимо, нельзя. Воров прижали. За аборты женщин садили. Длинные языки укорачивали. Конечно жестко было. Но уважение к Сталину у народа осталось. Помнишь, когда работали на заводе на Урале мы были в народном контроле. Я был председателем народного контроля, ты моим заместителем. У нас получилось. Лучший народный контроль был в Каменске-Уральском и в Свердловской области.

– Да, есть что вспомнить. Нам тогда и двадцать пяти лет не было. Плохо, что сейчас забыли про это. Похерили народный контроль. А зря, вот у кого работы было бы сейчас.

– Да, Тагир. Неисправимые мы были романтики. Деньги вытравляют все человеческое в душе человека. Мы пленники желтого дьявола. Сытость еще покажет себя.

– Идет поколение людей, которые не видело войны и слышали о ней краем уха. Почти ничего не знают как выживал и ковал победу тыл. Черствое поклонение. Легко отдали социализм. Без энтузиазма встретили капитализм. Живем без стержня и без идей. Впереди тяжелые потрясения. Я это чувствую сердцем. В деревнях старушки маскировочные сети шьют для СВО. Эти помнят войну. Любо посмотреть, а в городах все обзавестись машинами, коттеджами и сытостью. Новый Бог — деньги. Когда вышел на пенсию, задумался о жизни. Квартира есть. Машина есть. Садовый участок есть. А удовлетворения от жизни нет. Идей, целей, азарта нет. Противно стало. Для чего живу? Времени свободного много.

– Тагир, а кого ты считаешь сейчас лучшей частью нашего народа?

– Во всяком случае не чиновников, не богачей-хозяев. А вот наши служивые на СВО, закаленные огнем ребята – это герои. Я им завидую. Я бы пошел на СВО, но не берут по возрасту.

– А что ты смотришь по телевидению?

– Смотрю Никиту Михалкова. Его «бесагоны» - это хорошо сделанный материал. Смотрю Соловьева. Тоже мастер. Смотрю Бортко. Настоящий писатель. Образцом героя нашего времени считаю отца и сына Жогу… Историю России хорошо рассказывает Медынский.