Борис Костин – Крепости неодолимые (страница 23)

На смену неимоверной жаре пришла осень с проливными дождями, сырыми густыми туманами, с темными долгими ночами, и, как говорили, «на место Сулеймана явился другой враг — мороз». На 20 ноября в лазаретах 9-й и 14-й дивизий находилось 2600 человек, и по мере усиления холодов эта цифра возрастала. Шипкинская оборона, вписавшая героическую страницу в летопись русско-турецкой войны, стала еще одним подтверждением беспредельной стойкости русских солдат, верности их воинскому долгу и величайшего терпения. Никогда не изгладятся в памяти русского и болгарского народов эти месяцы, кровью скрепившие братскую дружбу, и никогда не будет прощения бездушию и бездарности высшей военной верхушке, обрекавшей на невыносимые трудности и напрасную гибель тысячи лучших сынов России и Болгарии.

Суровая действительность начисто опровергала бытовавшее мнение, изображавшее раненого воина картинным героем с богатырским здоровьем, для которого любая рана пустяк и пребывание в госпитале — лишь досадная случайность. «Велик русский солдат!» — восклицала сестра милосердия Ю. П. Вревская. Но величие солдатской души проявлялось не в псевдогероизме, а в обыденности и даже прозаичности военных будней. «Что за нежные, любящие сердца скрываются за этими грубыми шинелями, — писала родным сестра милосердия Гривцева. — Иногда даже больно видеть, до чего они благодарны за каждое доброе слово, за каждый ласковый взгляд». «Солдаты наши положительно какие-то святые: кротость и смирение их для меня были непостижимы», — вспоминала А. Теплякова.

Но и женщины ни в чем не уступали мужчинам. Так же, как солдаты и офицеры русской армии, они выдержали суровую проверку войной и заслужили своими делами всеобщее восхищение и уважение. «Я видел их 12 числа (сентября. — Б. К.) — писал военный инженер на Шипке генерал Д. Кренке, — они бродили, как тени, но работали и не хотели оставить своего поста».

Небольшой болгарский городок Плевна следом за Шипкой стал местом драматических событий. Трижды пытались взять Плевну «открытою силою», и трижды пришлось пережить горечь неудач. «Первое дело под Плевной было неосторожностью, второе — ошибкой, третье — преступлением», — констатировал С. П. Боткин. Так или иначе, каждое было оплачено десятками тысяч жизней, реками русской крови.

Если на Шипке сестры милосердия работали в относительной безопасности, вдалеке от места сражения, то при штурмах Плевны, особенно при третьем, их и женщин-врачей можно было увидеть на передовых позициях, делавших не только перевязки, но и принимавших участие в сложнейших хирургических операциях. А ведь и здесь дело доходило почти до абсурда. В дневнике врача Варвары Некрасовой сохранилась запись: «Врачи (мужчины. — Б. К.) стараются показать нам, что мы им неровня, что мы столько не смыслим, что мы врачами не будем». Среди некоторых мужчин-врачей бытовало мнение, что «барышни» едва ли способны быть хирургами «ввиду нервозности». Конечно, такой точки зрения придерживались далеко не все. Уже в день Третьей Плевны на одной из осадных батарей младший врач Софья Бальбот доказала, что у женщины достаточно хладнокровия, знаний, умений, и даже грохот сражения, свист пуль и разрывы снарядов не в состоянии были помешать операциям. Она же в течение четырех дней, работая в подвижном лазарете 16-й пехотной дивизии, располагавшемся в деревне Тученица, находившейся вблизи боевых порядков, «наложила около 30 гипсовых повязок и проделала более десятка сложных и простых операций». В 47-м военно-временном госпитале «г-жа Бант ле произвела ампутацию бедра и экзартикуляцию всех пальцев, Соловьева — ампутацию бедра в верхней трети, Матвеева — резекцию локтя, ампутацию голени, плеча, Остроградская — ампутацию голени».

Выписка из госпитального отчета далеко не полна и все же наглядно свидетельствует о первых самостоятельных шагах женщин-врачей.

Третья Плевна с ее многочисленными жертвами открыла глаза на вопиющее пренебрежение высшего командования к медицинскому обеспечению войск. В какие неисчислимые жертвы это вылилось — широко известно. На своих полотнах В. В. Верещагин с документальной точностью изобразил труд сестер милосердия на перевязочном пункте. Здесь все казалось красным: одежда, белье, обувь, оружие. И. среди этого странного переплетения человеческих тел, отрешенности и безысходности, стонов и криков о помощи, невыносимого смрада — русская женщина. Какими силами необходимо было обладать, чтобы все это выдержать?! Очевидно, под острым впечатлением пережитого написаны стихи:

Грустно… жутко… страшно в низеньком бараке. Что ни взор — то мука… что ни шаг — страданье! Вопли… бред ужасный… стоны… скрежетанья! «Ох, конец, сестрица?.. Пить?.. Воды скорее?..» «Где сестра? Ой, тяжко!.. Смерть мне?..» «Ох, сползла повязка — на, поправь, сестрица!..» «Жарко?., льду?., сгорю?., душит огневица?» Сил нет хладнокровно слышать эти звуки, Видеть эти лица… эти злые муки?.. А она, как ангел — безмятежный, ясный, Носится неслышно в той среде ужасной.

«Эти женщины принесли много пользы на главном перевязочном пункте, — оценивал труд сестер милосердия Склифосовский. — И несмотря на то, что пришлось им пережить самые тяжелые испытания в памятный день 30 августа 1877 года, они вынесли все невзгоды мужественно и работали до конца. Может быть, это был единственный пример деятельности сестер милосердия под неприятельскими выстрелами».

Склифосовский, конечно, мог и не знать, что в сражениях на реке Ломе и у Иован-Чифтлика женщины-врачи и сестры милосердия работали в непосредственной близости от поля боя. Об этом читаем в дневнике врача Софьи Бестужевой: «12 октября вместе с врачами мы подавали раненым хирургическое пособие. Там же трудились шесть сестер на самом поле сражения под огнем, которые справились с 500 ранеными». В октябре, когда прибывшая из России гвардия штурмовала Горный Дубняк, сестры милосердия Надеждина, Высоцкая, Тихомирова, Шеховская находились за боевыми порядками наступавших войск. В письме к сестре Юлия Вревская сообщала: «Я видела летящие снаряды и дым… К нам непрерывно приносили окровавленных офицеров и солдат. Весь день до поздней ночи мы перевязывали. Нас было только три сестры…»

Ни реальная опасность для собственной жизни, ни страх перед свистом пуль и разрывами снарядов не могли удержать женщин в тылу, когда решалась судьба того или иного сражения. И здесь не обошлось без косноязычия. Невежды распространяли нелепые слухи, будто бы «барыни и барышни нуждаются в сильных ощущениях».

Стремление женщин находиться как можно ближе к полю боя и окалывать помощь раненым не укладывалось ни в какие инструкции и еще менее исходило из «особенностей женской психики». Время убедительно доказало, что это был поистине исторический шаг в судьбе военно-полевой медицины.

Из полковых и дивизионных лазаретов, перевязочных пунктов, разбросанных по всей Болгарии, нескончаемым потоком шли телеги с ранеными, которых направляли в военно-временные госпитали. При постоянном недостатке транспортных средств, при «спешной и лихорадочной эвакуации» многие раненые и больные так и не смогли дождаться отправки в госпиталь, да и для тех, кто попадал в очередной транспорт, путь по каменистым дорогам становился зачастую последним.

Но и в госпитале мучения раненых и больных солдат и офицеров, выдержавших перевозку, не заканчивались. Госпитальную обстановку описывает сестра милосердия Крестовоздвиженской общины. «Госпиталь — это машина, где всякое колесо знает свое дело и идет, как его поставили и пустили. Каждый служащий знает и исполняет свои обязанности. Фельдшер обязан каждое утро перевязать больных, дать лекарство, доктор обязан каждый день навестить больных, старший врач контролирует ординатора, старшего врача контролирует всевозможное начальство, налетающее с таким громом и молнией, что, кажется, все разнесет…»

Но госпиталь — это еще и один из рубежей, где шла борьба за жизни русских воинов, за быстрейшее их выздоровление и становление, и не разносы начальства, а труд самоотверженный, о полной самоотдачей, стал на пути смерти. И не последнее слово в этой борьбе принадлежало женщинам.

Госпитальная палатка. Тусклый свет сальной свечи, стоящей в миске на грубо сколоченном столе. Деревянные нары, разделенные узким проходом, по которому едва можно протиснуться. Входит сестра, молодая девушка в скромном аккуратном костюме.

— Здравствуйте, братцы! — звучит в палатке ее звонкий голос.

Начинается перевязка. Сестра шутит с солдатами, смеется> рассказывает о новостях, и, как замечал очевидец, «по крайней мере духовное состояние больных весьма улучшается».

О возрасте сестер милосердия, принимавших участие в войне, почти ничего не известно. Среди них были и те, кто находился в осажденном Севастополе. «Старушка Карцева, — писал корреспондент Максимов, — переносит пока войну геройски». Сама же Карцева в письме родным сообщала: «Не тоскуйте обо мне. Я молодцом и, кроме начавшегося с осени ревматизма, никаких недугов не знаю».

«Премилая особа была эта госпожа Панкратова, — вспоминал один из раненых офицеров. — Женщина уже пожилых лет, простого, надо полагать, происхождения, безо всякого почти образования, она тем не менее являлась любимицей нашего барака… Какая это была хозяйка! Главным образом благодаря ей мы вовремя пили чай, вовремя обедали, вовремя угощались водочкой и красным вином».