Борис Конофальский – З.А.П.И.С.П.Ю.Ш фантасмагория часть 3 (страница 12)

Глава 9

– Руфь! Это ты? – донёсся из спальни голос, уже и не молодой, но ещё сохраняющий в себе бездну сил.

– Я, ави (папенька), – ответила большая женщина и добавила: – К тебе тут гой припёрся от мамаши. Говорит, по делу, – сама она остановилась, так как идти к отцу не собиралась, и даже уселась за стол, указав Ратибору на дверь: иди туда. Свиньин кивнул ей: благодарю, и вошёл в спальню вместе со своим копьём.

Седовласый, с лысой макушкой и волосами до плеч носатый патриарх лет семидесяти, или что-то около того, возлежал на кровати в тюфяках и подушках, разложенных чьей-то заботливой рукой. В комнате было душновато после дождя и пахло сернистыми соединениями, но Бораш Бумберг был облачён в видавший виды и весьма потёртый на рукавах жупан на голое тело, а сверху старик был накрытый рогожкой, а из-под её края торчали его самотканые нитяные носки в полоску. Больше никого в комнате не было, если, конечно, никто не прятался под кроватью или в грубо состроганном комоде у стены.

– Шалом вам, благородный господин, почтенный патриарх почтенного семейства. Пусть длятся ваши дни и ваше семя, – произнёс юноша, отведя копьё в сторону и низко кланяясь Бумбергу.

А тот в ответ уставился на юношу, и его взгляд не выражал ни удивления, ни недоумения… Даже самого завалящего вопроса в его глазах не читалось. Как будто к этому старику ежедневно являлись разнообразные шиноби от Эндельманов и прямо с копьями, торбами и вакидзаси брели к нему в спальню перекинуться парой пустых слов. Уже это показалось юноше необычным, всё-таки он привык, что окружающий его люд относится к нему, ну, как минимум, с любопытством. А тут вон какая невозмутимость. И наконец Бораш коротко интересуется голосом, не выражающим ни грамма страдания:

– Чего надо-то?

А юноша, быстро обведя взглядом комнату, не без удивления отметил, что на столике рядом с кроватью болезного не было ни мазей, полезных при болях в спине, ни каких-либо обезболивающих микстур, принимаемых внутрь. А была там большая и уже почти пустая чаша с грибным отваром… Сомнительное средство от болей в спине… Пепельница с половинкой деревенской сигары из чёрной никотиновой осоки и древний журнал, уже изрядно потрёпанный, что называется, читанный-перечитанный, с изображениями молодых женщин в самом полном их естестве.

«Нет, это явно не набор больного, что скрючен острой болью в пояснице. Тут всё не так, как быть должно на деле, – на ферме этой все играют роли. При некотором даже снисхождении скажу, что роли им неплохо удаются, вот только… декорации подводят. А декорация есть мизансцены суть, которая доверие рождает к словам, что нам читают лицедеи. А здесь же всё как раз наоборот… Мне говорят одно, но вижу я другое. И моментально вспоминаю фразу, что выбита в анналах театральных: «Не верю! Нет!». Но сей спектакль продолжу, пусть даже самому играть придётся роль незавидную, что в представленье этом судил сыграть мне местный драматург!».

И он лезет к себе под армяк и достаёт оттуда аккуратно сложенный кусочек бумаги. И сделав шаг к постели Бумберга, юноша разворачивает бумажку и протягивает больному:

– Дом Эндельманов передал вам вексель. И лично Бляхер, управдом всесильный, вас ко двору поставить просит мёд, что тараканы ваши отложили. В продукте том насущная потребность вдруг в Кобринском у них образовалась. Там в векселе указана цена, объём, условия поставки. А от себя я сообщить готов, что в Кобринском ждут мёд с огромным нетерпеньем.

Молодой человек замолкает, он ждёт, пока Бораш Бумберг рассмотрит вексель. Свиньин готовится продолжить и употребить всё своё красноречие, если у фермера возникнут какие-то вопросы. Но Бумберг удивляет его:

– Тут денег на пять баклажек и доставку до имения, – и он глядит на дверь. – Руфь! Руфь!

– Чего вам, ави? – дочь Бумберга появляется в дверях.

Бораш протягивает ей вексель.

– Эти жулики Эндельманы снова прислали расписку. Вот… Ты отвези им в Кобринское мёд, пять баклажек, зайди в банк к Шульману, расписку ему продай, но не больше чем с пятнадцатипроцентной скидкой; он будет выкруживать и скулить, клясться, что его дети голодают, – ты не уступай, скажи, что отнесёшь её Абраму Квасовскому. В общем, всё как всегда.

– У-у… – кажется, Руфь недовольна, она разглядывает вексель… В общем-то, её можно понять, тащиться двое суток женщине через эти неспокойные места…

– Что ты там воешь, как беременная козлолосиха? – интересуется её отец с раздражением. – Чего тебе не ясно?

– Да всё мне с вами ясно, ави, – не менее раздражённо отвечает ему дочь. – Будете тут лежать-брюзжать, а я буду баклажки в телегу укладывать, а они по три пуда каждая, а меня и так никто замуж не берёт… Даже батраки, и те не согласны.

– Ой, ну что ты… Опять завела эту песню. Ну при чём тут баклажки и твоё замужество? – Бумберг морщится. – Ненавижу это бабье занудство.

– А при том, что я работаю-работаю, а вы за меня приданое не даёте, вот меня никто и не зовёт! – продолжала Руфь с голосом, полным упрёка. Упрёка застарелого, как понял Свиньин.

Но фермер с нетерпением указывает на Ратибора:

– Вот, вот… Ты не грузи их сама, этот гой тебе поможет, он на вид крепкий. Он справится, – и теперь Бумберг машет рукой. – Всё, всё… Идите, занимайтесь делом.

– Я погружу, о том не беспокойтесь! – обещал молодой человек даме с радостью. Он-то думал, что всё это дело растянется на часы или даже дни, а тут вон как всё удачно складывалось. Фермеры готовы были уже начать погрузку товара.

А Руфь, взглянув на него с презрением – фу, погрузит он! – потом вздохнула и произнесла:

– Ладно, пошли.

Шиноби кланяется на прощание патриарху, втайне надеясь, что больше его не увидит, и выходит следом за женщиной. А та, выйдя из дома, кивнула ему: иди за мной, и сама пошла за угол, где они нашли телегу.

– Берись! – произнесла Руфь и первая взялась за оглоблю.

Свиньин повиновался, но спросил:

– Куда мы движемся с телегой этой?

– Вон, – она указала вперед, – к амбару. Там мёд, поставим телегу; пока я буду козлолосей впрягать, ты уже накидаешь в телегу баклажек. Сразу и поедем.

Такой расклад устраивал юного шиноби. Свиньин даже позабыл, что ещё совсем недавно он видел тут всякие следы и непонятные несоответствия слов и вещей, и всё это его настораживало. Но здесь, непосредственно у амбара, ни одного лишнего следа он не нашёл, как ни искал. Теперь, когда они с Руфью подтащили телегу к огромному амбару, он радовался, когда она отворила большим ключом большой замок и распахнула перед ним крепкие двери.

– Вон мёд… У стены, в тех баклажках… Видишь?

– Да, я его увидел, – произнёс он. И стал оглядывать тёмный амбар.

А там были бочки, кадушки, баклажки, корзины, банки с белоснежным, чисто вытопленным барсуленьим жиром и ящики с сушёными травами-приправами. А баклажки с мёдом стояли у противоположной от дверей стены. А ещё в крыше виднелась труба дымохода – видно, в сезон дождей этот амбар с ценными продуктами прогревали, чтобы они не зарастали плесенью. Также, в дверях амбара, в самом низу, у земли, были прорублены квадратные отверстия для игуан, чтобы эти полезные и вкусные животные могли проникать в амбар и истреблять противных и вредных мокриц. В общем, всё было продумано и грамотно расставлено, видно, что фермер к делу тут относится со всей тщательностью.

«Хозяйственный народец тут живёт! Но надо быть внимательным при этом».

– Увидел, так таскай! – сурово заметила ему женщина. – Я за тебя таскать не буду. Довезти – довезу, но таскай ты их сам.

– Тянуть не будем, начинаю дело, – он пошёл в амбар.

Но Руфь его окликнула:

– Так ты дрын свой оставь тут, куда ты с ним попёрся? – это она имела в виду его копьё. – Как ты с ним будешь носить баклажки?

– Вы о копье моём не беспокойтесь, – ответил ей юноша, – я всё, что нужно, принесу в телегу.

– Пять баклажек! – напомнила ему женщина.

– Да-да, я помню, ровно пять баклажек, – говорит Свиньин и заходит в амбар, подходит к баклажкам, приставляет своё копьё к огромной кадушке с толчёным каштаном, скидывает торбу и…

Тут вдруг за его спиной раздаётся грохот… И становится темно! Шиноби сразу выхватывает вакидзаси и делает два шага в сторону, чтобы избежать возможной атаки… Но никакой атаки не последовало, зато двери, он это слышит отчетливо, запираются на замок, а потом Руфь кричит раскатисто:

– Всё! Он тута, я его поймала!

«Поймала! Верно! С нею не поспоришь! Но как свою прекрасно роль сыграла. Как провела меня, заставила поверить, что нужно мёд в телегу принести. Здесь знаменитая Чулпанова Хамат, с её коровьим взглядом легендарным, и та бы лучше не смогла сыграть! А этой я поверил безрассудно! – шиноби стоит со своим коротким мечом в руке почти в полной темноте и удивляется сельской актрисе. Свет в амбар проникает лишь через два квадратных выреза для игуан, тех, что внизу у пола. И его глаза начинают привыкать к темноте. – И как проста была её ловушка! Да разве я не видел знаков? Не видел предостережений разных?».

Но от этих мыслей его отвлекли крики актрисы: – Эй, где вы там все, сюда идите, Ванька, Володька, чёртовы холопы, Ёосик, Игудин! Сюда, он уже под замком!

Но в том-то было и дело, что шок от неудачи продлился всего несколько секунд. Юношу всю его жизнь учили быстро приходить в себя даже после самых страшных ударов. Его глаза уже свыклись с темнотой, и он стал разбираться в сложившейся ситуации. И мозг его работал, как отличные часы: