Борис Конофальский – Путь Инквизитора. Том 3. Божьим промыслом (страница 328)

— Ну, сам-то я их повесить не мог, — сразу обозначил свои возможности начальник тюрьмы. — У меня и палача своего нет. Да и вердикт суда для того надобен. Не могу же я вешать всякого, кого мне вздумается.

— Не можете? Вот как? — продолжает генерал свой едва уловимый сарказм. — На то надобен, значит, вердикт суда?

А вот у молодого ротмистра сарказма в голосе не слышалось:

— Да уж лучше бы вы их повесили без всякого вердикта; они вон на реке снова за прежнее взялись. А нам снова их выискивать по лесным болотам да дебрям.

На этот упрёк Шмидт ничего не ответил, а тогда генерал у него поинтересовался:

— Значит, без вердикта суда повесить вы никого не можете, а вот без решения суда вы можете кого-то отпустить? Или как у вас это всё происходит?

Весь этот разговор был для помощника коменданта, конечно, неприятен, но деваться ему было некуда; как ни крути, а этот барон в городе человек далеко не последний, от его вопросов вот так вот запросто не отмахнёшься; и посему, хоть и нехотя, Шмидт берётся всё объяснить.

— Коли ко мне привели людей, так я должен получить от прокурора предписание, что тех людей я должен содержать под стражей. И как я их должен содержать, в том предписании сказано. Иной раз такое предписание приходит от судей, такие бывали случаи. Первый судья города Мюнфельд такие предписания выписывает. И вот с тем предписанием я посылаю человека в магистрат, и там в казне мне выдают на воров содержание, на эти деньги я воров и кормлю. А с вашими разбойниками мне от прокурора, — он многозначительно покачал головой, — записки не пришло, и от судей не пришло. Ну, подержал я воров речных ваших в подвалах месяц, кормил чем мог, у других заключённых хлеб забирал, делил на всех… Так иные сидельцы от скудости хлебной стали родственникам жаловаться, а те стали ходить и упрекать меня, мол, я у сидельцев хлеб ворую. А зачем мне те разговоры нужны? Ещё хорошо бы, если бы и вправду воровал, так нет, я же ещё из своих денег иной раз пару крейцеров доплачивал. Ну, я тогда прокурору писал: что делать с речными ворами? Больно много их, их кормить надобно. Был бы один или два, так ещё ладно, а тут дюжина. Даже если один хлеб на двоих давать, пусть даже впроголодь их держать, так и то шесть хлебов в день выходит. Так мне ничего из прокуратуры не ответили. Ни слова не отписали. И что же мне было делать? Бумаг на них нет, денег на них не дали, а есть они хотят, место занимают… Ну, подержал я их, сколько мог, да и выпустил недавно.

— И главное, — резюмирует генерал, — никто в том не виноват.

Тут Шмидт лишь руками разводит: ну а что я мог сделать? И поясняет:

— Бумаги на ваших воров так и не пришли. Ни от прокурора, ни от судей. Как же мне их в застенках держать было?

— И что же вы думаете? — вдруг говорит ему ротмистр, и в его голосе чувствуется обида. — Мы во всё это поверим? Я за ними по мокрым лесам таскался, лодки их искал, ловил этого Вепря и поймать не смог, смог подручных его схватить, так вы и их отпустили.

Тут Шмидт и насупился. Смотрит на ротмистра, потом на барона исподлобья; конечно, ему, убелённому сединами ветерану, что уже заканчивал свою карьеру на тёплом месте, выслушивать упрёки от мальчишки было неприятно, но что он мог тут сказать? Уж надерзить этому опасному барону и его офицерику — так себе дороже будет; видно, начальник тюрьмы сдержал свои чувства и ответил на упрёк:

— Уж я вам, господа, рассказал всё, как было, а верить или нет, так это вы сами теперь решайте, — и прежде чем кто-то из визитёров ему ответил, он добавил: — Я и сам всё вижу, вижу, что не дело было тех сволочей отпускать, да что я мог поделать? А ничего я поделать не мог. Вот так вот, господа.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 35

⠀⠀

— Это всегда у них так: кажется, и не виноват никто, а мерзость сделана, — рассуждал генерал, говоря больше себе, чем своему Рудеману.

Но ротмистр сразу поддержал разговор:

— Думается мне, что этот тюремщик получил в руку, и получил изрядно, иначе какой бы человек честный стал воров отпускать?

Волков взглянул на молодого офицера и стал улыбаться: эх, молодость. И так как тот его улыбок, видно, не понимал, стал ему объяснять:

— Понимаете, ротмистр, уж больно просто всё было бы, ежели бы этот человек взял деньги и отпустил за то воров, — он качает головой с сомнением. — Уж больно просто… Может, он и не брал ничего, а всё так вывернули чинуши местные, что ему и поделать было нечего.

— Думаете, это прокурорские?

— Это город, — говорит молодому офицеру генерал и рукой обводит вокруг себя: вот, поглядите, — это город, и пусть он трижды подчиняется курфюрсту, да только истинная власть тут не у него, и даже не у семейки Маленов, и уж тем более не у меня.

— У городских? — догадывается ротмистр.

— У них, у торгашей и ростовщиков, у мастеровых и чиновных, вся эта местная мерзость в клубок сплелась, браками породнилась, общими делами и имуществом, и теперь у власти тут люди худшие, что только могут быть, торгаши и чернильные души, — они подходят к карете, и один из солдат открывает ему дверцу, но барон не спешит садиться. — Как вы думаете, почему целая фамилия, в которой только рыцарей два десятка, под которой половина всей земли графства и всякого иного имущества, со мной расправиться не может?

— Может потому, что вы в фаворе у курфюрста? Или вас просто так оружием не взять? — предположил Рудеман.

— Хм-м… — Волков ухмыляется, почти смеётся. — Местные Малены, младшие сыновья, так голодны, что ничего уже не боятся, и герцога тоже. И большого войска им не нужно, они могли бы сделать так, что я в город и носа сунуть не посмел бы без хорошего отряда… А с хорошим отрядом они бы мне ворот не открыли… И сидел бы я в Эшбахте, как в осаде, и боялся бы без охраны в сто человек на север к сеньору своему в Вильбург съездить. Вот как дела бы обстояли.

— И почему же это не так? — не понимает офицер.

— А потому, мой друг, что главная тут сила, — это клубок из всей этой городской сволочи, скользкий и невидимый на первый взгляд, у которого и головы-то единой нет, с которой можно бы было договориться, так как голов там много. И вот этому клубку власть Маленов так же неприятна, как и мне, но вся беда в том, что и моя власть им не нужна. Они так и будут нашу вражду продлевать, не давая ни одной из сторон победить. Ну и ещё, — тут генерал уже поставил ногу на ступеньку кареты, — большая часть местных бюргеров меня с удовольствием отдала бы на растерзание Маленам… Уж больно маленским торгашам нравится хорошая дорога до реки и склады в Амбарах. Многие из местных уже к себе мои Амбары давно примеряют, столько уже раз выкупить их пытались или землю под свои пристани купить, да вот только я им не даю. Злятся втихаря на меня, негодяи, — Волков усмехается. Но тут же становится серьёзным. — Меня не станет — они быстро с моей супругой договорятся, а семейка её ещё и содействовать купчишкам станет, за пару монеток расстараются жёнушку мою уговорить.

— И что нам делать, генерал? — кажется, Рудеман не на шутку проникся подобными откровениями своего командира.

— Что делать? — переспрашивает командир и снова смеётся. — Так что делать человеку нашего с вами ремесла, коли у него враги рядом?

— Да, что делать нам, коли враги повсюду?

— Ничего особенного: как и всегда, держать фитили зажжёнными, латы не снимать… — он помолчал и прежде, чем сесть в карету, добавил уже привычное для него: — И быстрее достроить замок.

⠀⠀

⠀⠀

Жена не переставала его радовать. Любая весточка от баронессы неизменно бодрила Волкова. Он едва приехал к Кёршнерам, едва вошёл, а лакей передаёт ему письмо от супруги. Волков берёт бумагу с замиранием сердца: уж не случилось ли чего. У него сразу мысль мелькает: «Благодарю тебя, Господи, что у меня три сына. Три!».

Но послание оказалось скорее раздражённым, чем тревожным. Неровный почерк, ошибки, грязь на бумаге — суженая себе не изменяла. Не изменяла она и в смыслах, и писала ему:

«Здравы будьте, дорогой мой муж. Вы и дня дома не побыли, как уже уехали. Сказывали, что едете по делам, а сами там остались гостить. А меня не взяли. А у меня тоже дела в городе есть, — «Вот как, у неё тоже дела есть, и, конечно же, важные». — Мне всякого нужно купить, хоть тех же нижних юбок и рубах, мои поистрепались уже давно, платье хоть одно новое тоже, и ещё иного, и сыновьям тоже нужно купить, хоть башмаки, а то ходят на двор без обуви, как простые, позорят вас, уж за то я их отчитываю, а то я сижу в деревне вашей безвылазно, — «… в вашей…»; жёнушка, кажется, как никто умела его раздражать, даже на расстоянии, — уже и забыла, как в свет выходят, забыла, как драгоценности надевала. Ежели вы ещё в Малене побудете, так я к вам приеду. Тоже хочу у Кёршнеров в доме пожить. С хорошими лакеями, — и вместо прощания была дописка: — Когда же вы уже наконец достроите наш дом? Мне от духоты уже дурно, хочу, чтобы окна на реку были из покоев, и их можно было летом раскрывать».

Второй уже раз за день он посмеялся, дочитав письмо благоверной. Да, смех тот был не очень весёлым, но тем не менее…

«Господь всемилостивейший. Совсем ты моей супруге мозгов не дал. Знала ведь, что в городе с графиней произошло, видела, что я сюда с добрыми людьми поехал, а всё одно, просится. Муж, значит, будет по ночам дома её родственничков громить, а она будет днём им визиты наносить, судачить по-родственному за стаканчиком вина, выходки мужа обсуждать, потом и за нижними юбками по лавкам ездить, а вечером ужинать у Кёршнеров».