Борис Конофальский – Инквизитор. Мощи святого Леопольда (страница 5)

– Хватит, Роха, ешь спокойно, и вы ешьте, господа бродяги, я угощаю, – прервал его Волков.

Роха уткнулся в кружку с пивом, кажется, он сдался. И Винченцо Пилески был невесел, ел без аппетита, про запас, наверное. А вот молодой мастер не собирался сдаваться. Он не ел, смотрел на солдата и, чуть подумав, сказал:

– Из своего оружия с новым порохом я пробью вашу кирасу на пятидесяти шагах.

Все перестали есть, молчали, глядели на Волкова. Тот начинал злиться из‑за ослиного упрямства этих людей.

– Из какого-такого своего оружия ты пробьёшь мою кирасу? – чётко выговаривал он слова с заметным раздражением.

– Он сделал мускетту, – сказал Роха. – Когда я только записался в терцию, у нас начинали их делать, но их мало было. А сейчас стали появляться и здесь.

– Я сделал мушкет, – сказал Яков Рудермаер твёрдо и при этом глядя в глаза солдату. – И из него, с новым порохом, я пробью вашу кирасу на пятидесяти шагах.

– Ты ж не видел мою кирасу, – произнёс Волков.

– Пробью, какая бы ни была, – продолжал упрямствовать рыжий мастер.

– Готов побиться об заклад? – улыбался нехорошей улыбкой солдат.

– Готов, – твёрдо говорил Яков Рудермаер.

– Ты ж нищий, что поставишь?

– Поставить мне нечего, – молодой мастер вздохнул.

Солдат поднёс к его лицу кулак:

– Если пробьёшь мою кирасу, будем разговаривать дальше, а не пробьёшь…

Все всё поняли.

– Я согласен, – продолжал упорствовать Яков.

– Нет, нет, – заговорил Роха, обращаясь к солдату, – он шутит, шутит он, он не согласен. Он дурень и не знает тебя, Фолькоф.

– Я согласен, – снова повторил Яков Рудермаер.

– Дурья ты башка, у него кулак, что твой молоток, вдарит – покалечит.

– Пусть, – упрямствовал мастер.

– Я так не согласен, – говорил Роха, – ты, Фолькоф, мне мастера покалечишь. Нет, так дело не пойдёт.

– Так, где проверять будем? – не слушая его, спросил Волков у Якова.

– Завтра на рассвете у северных ворот встретимся, там, за стеной, много пустого места. Там проверим.

– На том и порешили, – сказал солдат, – а что вы не едите? Ешьте, ешьте, сейчас ещё пива попрошу.

Глава 3

Агнес огляделась, не слышит ли кто, и зашептала солдату в ухо:

– Блудная она, всем улыбается, всем отвечает. Нет, на простых и не смотрит, возницы да приказчики ей говорили, так она кривилась, а всем, кто в добром платье, улыбается. С одним таким и вовсе встала и говорила с ним посреди улицы. Тот в добром платье был и при оружии, и цепь у него была. С ним встала и говорила. Меня гнала, чтоб я не слыхала, о чём. Но я слыхала. Уговаривалась она с ним нынче ночью свидеться. Тот, видно, богатый, портки у него так широки, что в них и двое влезут. И на лентах снизу подвязаны, и чулки у него белые, аж глаз ломит. И цепь серебра толстого. Сказал, что ночью, после захода придёт. А сейчас она велела воду к нам в покои подать. Волосы моет и бесится, что рубахи свежей нету.

– А оружие у него какое? – спросил солдат. – Как у меня?

– Какое там, короткое, с локоть, а ручка в серебре, а у вас‑то в золоте. Вам‑то он не чета.

– Стар, молод?

– Молод, вам-то в сыны будет.

– Не спи, как она куда пойдёт, за мной приходи.

– Так и сделаю.

Агнес поела и ушла в покои. Солдат даже усмехнулся про себя: «Бойкая шалава эта Брунхильда, хорошо, что взял с собой Агнес, она за ней присмотрит. В первый же день себе нашла забаву. Ну, а я гляну, что за господин этот в широких портках да при оружии».

Вскоре пришёл Сыч. Жадно ел, рассказывал:

– Места в городе есть, да только таких, чтоб все наши лошади вместились да двор под телеги был, не так уж и есть. Нашёл один такой дом, просят два талера да двадцать крейцеров за месяц. Думаю, поторгуемся – уступят, на двух сойдёмся. Но деньгу просят вперёд.

– Очень дорого, – мрачно сказал Волков.

– Так-то да, но всяк меньше, чем тут.

Тут спорить было бессмысленно. Нужно было быстрее отсюда уезжать.

– Ты спать пока не ложись, сегодня хахаль к Брунхильде придёт.

Сыч сразу переменился в лице, от лёгкой беспечности и следа не осталось:

– Убивать будем? – спросил он, перестав жевать.

– Ополоумел, что ли? – солдат глянул на него. – За что ты собираешься его убивать? За то, что баба ему приглянулась? Так она многим нравится, ты всех резать будешь?

– Так она ваша баба, – сказал Сыч, – или нет?

– Моя. Наверное, – отвечал Волков как-то неуверенно, – но мне не нужно, чтобы ты всех убивал, кто к ней приходить будет.

– Ничего я не понимаю, ваша она или не ваша? – мрачно говорил Сыч.

– Тебе и понимать не нужно, сказал тебе не ложиться спать, вот и не ложись, – раздражённо сказал солдат.

– Так не лягу, – обещал Фриц Ламме по кличке Сыч.

Солдат видел, что он явно недоволен. Насупился. Но ничего больше говорить ему не стал.

Они вскоре поднялись к себе в покои, монах и Ёган уже были там, валялись на тюфяках, но никто не спал, монах читал вслух книгу, Ёган слушал. Солдат, не раздеваясь, завалился на кровать. Перина тут была хуже, чем у барона Рютте.

Но долго сравнивать перины ему не пришлось, вскоре в дверь поскреблись. То была Агнес:

– Нарядилась вся, пошла. Свистел он, – сообщила она шёпотом.

– Ну, и мы пойдём, – сказал солдат, – монах, ты тут останься с Агнес.

Он, Ёган и Сыч спустились вниз, в трактир. Там было уже немноголюдно, и за одним из столов сидели они: Брунхильда – хороша, как никогда, – и юноша лет семнадцати из богатой, по его виду, семьи. Перед ними стояли высокие бокалы из стекла с вином.

Брунхильда, как увидала солдата с его людьми, окаменела лицом, рот разинула, сидела ни жива ни мертва. Волков, Ёган и Сыч встали рядом со столом, за которым они сидели. Юноша, оценив ситуацию, храбро встал, так они постояли чуть‑чуть, разглядывали друг друга, Ёган с усмешкой, Сыч с откровенной ненавистью, а солдат просто прикидывал, кто этот малец. А юноша храбрился, конечно, но страх до конца скрыть не мог, тем более что девушка тянула его за руку и шептала:

– Господин, не грубите ему, не думайте даже грубить.

И он не выдержал и срывающимся голосом, чуть не фальцетом, крикнул:

– Что вам от нас нужно, добрые господа?

– Да ничего не нужно нам от тебя, зарежем тебя и всех делов‑то, – мрачно сказал Сыч и взялся за рукоять кинжала, что носил на поясе.

– Да за что же? – удивился ноша.

– А чтобы женщин наших не касался, отродье чёртово, – Сыч был настроен решительно.

Волков жестом велел ему замолчать и спросил у мальчишки:

– Кто таков?

– Удо Бродерханс, я сын выборного корпорала городских пекарей.