Борис Конофальский – Инквизитор. Мощи святого Леопольда (страница 18)
– В храме, монсеньор, а мирянка при том беременна была, и то с ним не первый случай, за год до того ещё одну мирянку, незамужнюю, к блуду склонил, хорошо, что мирянка молода ещё была, пришлось отцу её из казны прихода денег давать.
– Вот пусть он и едет в чумную яму. Сгинет – туда ему и дорога, а не сгинет, скажи, что оставим, отлучать не будем и без клейма обойдётся. А ты пиши головорезу, чтобы не гнал его, чтобы принял. Пусть идут судьбу свою пытают.
– Монсеньор…, – начал приор, он был не согласен с решением архиепископа.
– Хватит, – оборвал его тот, – докучаешь, ступай.
Канцлер Его Высокопреосвященства молча поклонился и пошёл прочь. И молился по дороге, чтобы отогнать от себя беса злобы.
На заре все уже покинули комнату. Кавалер один остался, нежился в перинах, ожидая Ёгана с водой и чистой одеждой. Он слушал, как за стеной пела Хильда, наверное, волосы чесала, и ей тихонько подпевала Агнес.
Как на кухне повар ругает поварёнка, как стучит коваль в конюшне малым молотком, перековывает коня. Как перекликаются бабы на улице, собираясь идти в церковь на утреннюю службу. А он ждал вкусного завтрака и мог бы почувствовать себя счастливым, но у него не шло из головы дело. Он всё чаще и чаще думал о нём. Он думал о чумном городе. Город не давал ему покоя. Он засыпал с мыслями о нём и просыпался с ними же.
Ёган принёс воды и одежду, прежде чем он ушёл, кавалер сказал:
– Позови Агнес.
Сам стал мыться. Девочка пришла тут же, поклонилась, села на кровать, сидела, молчала, ждала, пока кавалер заговорит. А тот расплёскивал воду, умывался и тоже не спешил говорить. Девочка старалась смотреть мимо него, чтобы не видеть запретного. Наконец стал вытираться, взял одежду и, только надев штаны, произнёс:
– Я скоро уеду.
– Я знаю. Все знают, – всё ещё смотря в стену, сказала Агнес.
– Все знают? – удивился Волков. – И что говорят?
– Говорят, что в чуму поедете.
Он вздохнул, после того как солдаты Литбарски отказались, вряд ли это был для кого‑то секрет. И продолжил:
– Вы с Брунхильдой останьтесь здесь.
– Я знаю.
– Поживёте тут, пока не вернусь. Денег вам оставлю, но не много, тебе оставлю, ты не трать и Хильде не давай.
– Я работу поищу, мне много денег не оставляйте.
– Пока не ищи, вернусь, сам тебе найду.
– А вы не вернётесь, – сказала девочка спокойно и даже не глядя на него, она теребила красную ленту.
– Что? – как будто не расслышал Волков. – Что ты сказала?
– Вы не вернётесь, – так же спокойно продолжала Агнес, – и все, кто с вами пойдёт, тоже сгинут.
– В шаре увидала?
– Да, стекло показало.
– И что ж там ты видела?
– Меня и Хильду трактирщик на улицу гонит, а Хильда плачет. На улице дождь со снегом, холодно. А у нас одежды нет тёплой и денег нет. А пекарь её бросил.
– А может, я ещё жив? – предположил кавалер.
– Может, и живы. Стекло того не показало. Показало, как по улице идём с Хильдой, а снег под ногами мокрый. А Хильда плачет, вас вспоминает. Ругает.
– Ты ж говорила, что до старости я доживу, – Волков сел рядом. – Ты в шаре видела.
– Может и доживёте, я видела такое, – она кивнула, – так то раньше было, что теперь будет, я не знаю, знаю только, что поп к вам придёт сейчас.
– Что за поп ещё? – спросил Волков.
– Дурной поп, похабный, не берите его с собой. Меня возьмите, если я с вами буду, то тогда и вернётесь вы.
Она первый раз за весь разговор взглянула на него:
– Без меня пропадёте вы там.
– Забудь, – кавалер даже чуть посмеялся, – не поедешь ты в чумной город, ишь, хитрюга, придумал: сгину, значит без неё, – он наклонился к ней. – Я ваши бабьи хитрости насквозь вижу. Не дури меня.
А девочка смотрела на него без тени улыбки на лице:
– Сгинете, не знаю как, но пропадёте там без вести.
Он хотел ответить ей было, хотел что-то строгое сказать, осадить наглую, да не успел, дверь отворилась, и показался Ёган и произнёс:
– Господин, вас какой‑то поп желает видеть.
– Что ещё за поп? – удивился Волков.
– Да так себе поп, драный какой‑то, – отвечал Ёган.
Он взглянул на Агнес, а та даже не смотрела в его сторону, продолжала теребить ленту, как будто всё это её не касалось. Сидела на кровати холодная, бесстрастная, бледная, неприятная. И улыбочка мерзкая на губах. Насмешка, а не улыбка.
Её мышиное лицо было абсолютно спокойно, она была уверена, что кавалеру некуда деваться, он возьмёт её с собой, а тот видел её уверенность, и в нём просыпалось его родное, столько раз ставившее его на край гибели, упрямство.
– Тут останешься, – твёрдо сказал он тоном, не допускающим возражений, – будешь ждать меня. Ребёнка, да ещё и бабу в мор не возьму. Молиться за меня будешь тут.
– Да как так-то? – воскликнула Агнес возмущённо, от её спокойствия не осталось и следа. – Я ж…
– В покои свои иди, – всё тем же тоном закончил кавалер.
Волков развернул роскошный свиток с алой лентой и сургучной печатью, стал читать. Читал – удивлялся. Поглядывал на отца Семиона. Ёган, как всегда точно, нашёл ему описание. Поп действительно имел вид то ли недавно битого, то ли собаками драного человека. Ссадины и синяки были уже стары, а вот сам священник был не стар и на вид крепок, а сутана его была многократно штопана и оттого крива. Кавалер дочитал письмо до конца и по привычке своей начал читать сначала. Отец Семион терпеливо ждал. Наконец кавалер отложил свиток и спросил отца Семиона:
– Знаешь, куда я иду?
Он решил говорить ему «ты», чтобы у попа не было никаких сомнений, кто тут будет главный.
– В Фёренбург, – смиренно говорил поп, – спасать мощи.
– Там чума, – напомнил кавалер.
– То всем известно.
– Что ты такого натворил, что тебя со мной отправляют? – кавалер усмехнулся. – Доброго попа со мной бы не отправили.
– Тяжки грехи мои, и в смирении несу я кару свою. Велено с рыцарем Фолькофом в мор идти – пойду в мор, велено будет в огонь идти – пойду в огонь. На всё воля Божья. Сделаю, как велели.
– Кто тебе велел? И что тебе велели? – спросил Волков, который, помня слова Агнес, не очень‑то был рад этому человеку.
– Велел мне к вам явиться прелат отец Иеремия. Он же велел вселять в сердца людей ваших огонь Божеский, – отвечал отец Семион, не добавляя к тому, что и канцлер отец Родерик тоже дал ему наставления. И о тех наставлениях кавалеру знать не должно было.
– И что это за прелат, зачем ему это? – продолжал интересоваться кавалер.
– Он глава капитула дисциплинариев, отец, известный чистотой нравов и силой веры. Патриарх и пример всем живущим, – со смирением говорил поп, закатывая глаза в потолок.
«Мошенник, – сделал о попе вывод Волков, – прислали, чтобы следить. Боятся, что много себе возьму, коли дело удастся, а коли не удастся и сгинем там, то такого попа и не жалко будет. Права была Агнес, гнать бы его, да на письме подпись самого архиепископа стоит, да с печатью. Попробуй погони».
– Если монсеньор архиепископ просит тебя взять – возьму, когда выходим – не знаю, людей ещё нет у меня. Жить будешь на конюшне, в покоях места тебе нет, столоваться с людьми моими будешь.
– Многого мне не нужно, – смиренно говорил поп, – поницентию, епитимью возложил на меня прелат, хлеб и вода для удержания души в теле, и не более.
«Ну да, такую морду и плечи на хлебе и воде ты не отъел бы, пожрать, либ
Отец Семион поклонился и пошёл искать брата Ипполита.
Пока кавалер говорил с попом, Рудермаер и Пилески ждали своей очереди. Они пришли просить денег на уборку участка и покупку материалов. Кавалер позвал Сыча: