Борис Конофальский – Инквизитор. Мощи святого Леопольда (страница 14)

– Что ты бесишься, дура? – ласково говорил он Брунхильде, когда они остались наедине.

– А то, что не жена я вам, ясно? – злилась девица. – И нечего меня как овцу пользовать.

– А пекарю, значит, можно?

– А может, он мне люб.

– А я, значит, нет?

– А вы, значит, нет. Иной раз противны, аж выворачивает, – бесилась девица.

– По‑твоему, пекарь лучше рыцаря?

– А может и лучше, раз пекарь любит.

– А я тоже, может, люблю, – он чуть не силой усадил её на кровать, держал её руки в своих.

– Ой, что ж вы врёте, – девушка попыталась вырваться, – врут и не краснеют даже.

– Ну что ты, бешеная, – он не выпустил, поцеловал её в шею, – ты хоть раз проводила ночь с рыцарем? Пекарей-то у тебя будет хоть сотня. Только подмигни.

– Ой, прям важность какая, – отвечала Брунхильда, но уже не так рьяно, – я рыцарей поманю, и тоже сотня будет.

– Да, – согласился кавалер и потянул подол платья вверх по стройной ноге. – Тут я с тобой не спорю, ты прекрасна. Самая красивая.

– Ой, прям так и прекрасна без зуба, – недоверчиво говорила девушка, но руку кавалера уже не убирала со своей ноги, – я, когда говорю, так иной раз и шепелявлю.

– Это тебя не портит, – а он и рад был, уже дотянулся до самого верха бедра, – ты и без зуба красивее всех, что я видал в этом городе.

– Врёте, – уже тихо‑тихо сказала Брунхильда, дыша вином ему в лицо.

– Не вру, – отвечал Волков, задирая ей юбки и целуя в губы. – Слово рыцаря.

А она как ждала этого, впилась в его губы своими, обвивая его шею руками. И дозволяя его рукам касаться там, где ему вздумается.

Как только в зале появился канцлер, так сразу кавалер пошёл к нему, хотя монахи и шипели на него и пытались остановить, но он не обращал на них внимания; подойдя к столу приора, он остановился и, не кланяясь и не здороваясь, водрузил на стол запечатанный кувшин вина с монастырской печатью:

– Говорят, то вино драгоценное неизвестные монахи даровали, даже поблагодарить их не смог – ушли. Мне, простому рыцарю, такое вино не по чину, решил вам его принести. Спасибо вам, монсеньор, за то, что помогли получить рыцарское достоинство.

– Благодари Господа, сын мой. Всё его милостью, его милостью, – холодно отвечал брат Родерик, разглядывая кувшин.

– И то верно, – согласится кавалер, – вот только беспокойно у меня на душе, сны меня страшные донимают.

Приор молча продолжал слушать.

– Снится мне, – продолжал кавалер заметно тише и приблизившись к монаху, – что какой‑то монах со свету меня сжить хочет. А за что – не говорит. К чему бы это, святой отец?

– Демоны тебя одолевают, – всё так же холодно продолжал приор, – пост, молитва и причастие избавят тебя от них, сын мой.

– Вот и я так думаю. Да только многогрешен я, вот если ещё и такой святой человек, как вы, за меня помолились бы, так точно я бы от наваждения избавился. Помолитесь, святой отец?

– Помолюсь, сын мой, помолюсь, – кивнул канцлер. – Ступай.

– Вот и хорошо, – и не собирался уходить кавалер, – я ещё о своих наваждениях написал епископу Вильбурга, чтобы он тоже помолился. Когда два таких праведника, как вы и епископ, за меня молиться будут, то уж наверняка наваждение пройдёт.

Приор побледнел, он неотрывно глядел на новоиспечённого рыцаря, открыл было даже рот, да ничего не сказал, не нашёлся.

А рыцарь ещё раз спросил:

– Так помолитесь за меня, святой отец?

– Ступай, сын мой, ступай, – только и смог сказать канцлер Его Высокопреосвященства и затеребил чётки.

Когда солдат повернулся к нему спиной и захромал на выход, приор прошипел своему ближайшему помощнику:

– Найди протонотария, скажи, чтобы о просьбе моей боле не волновался. Скажи, что сложилось всё, как Богу угодно. А ещё скажи просителям, что приёма сегодня не будет, молиться я пойду.

Он встал из-за стола.

Его помощник уже направился выпроваживать посетителей, как приор остановил его, подозвал и прошептал со злостью:

– Вино это вылей. Немедленно.

А кавалер Волков возвращался в трактир, а на луке седла его висел щит, на котором изображено было небо серебром над лазурным полем, а поверх всего ворон распластал крыла, а лапами держал факел с живым пламенем на запад, а у ворона глаз был, что рубин, и был он злой. Щит пахнул свежим лаком и был прекрасен. А кавалер был горд.

Это и улицей нельзя было назвать. Длинная тропинка меж двух высоких заборов, на которую из-за заборов выкидывали и золу от печек, и мусор, и падаль. На этой тропе и два всадника разъехались бы едва. Рудермаер и Пилески шли впереди. За ними ехали кавалер и Ёган, замыкал шествие Роха на своей деревяшке. Наконец они приехали. Рудермаер почти торжественно обвёл рукой место, за которое Волков должен был выложить шестьдесят шесть монет.

– Вот, – важно произнёс Рудермаер, – вот это место.

Это была помойка у стены, и не было там никаких тридцати пяти шагов на пятнадцать. Глазомер у опытного стрелка всё сразу прикинул. Тридцать на двенадцать с неглубокой канавой по периметру. Коровьи и лошадиные кости, падаль вонючая, старое гнилое тряпьё, битый кирпич и битые горшки. И всё это слоями у городской стены. А посреди всего этого –гнилой, покосившийся сарай.

– И всё это стоит шестьдесят шесть талеров? – невесело спросил кавалер.

– Да, – радостно кивал Пилески. – Место хорошее, и недорогое. Почти даром.

Волков посмотрел на него пристально, подозревая, что он шутит, но Пилески не шутил.

– Место доброе, – видя недоверие кавалера, заговорил Рудермаер, – мы его вычистим, меж заборами ворота поставим, тут будет уютно, и лишних не будет, за стеной ручей недалеко, выроем колодец, будет своя вода. Кузню поставим у стены, а на неё думаю домик поставить, мы там с Виченцо жить будем. Нам боле негде. А если с крыши домика лестницу вверх положить, то на городскую стену вход будет.

– Сюда и подвода не пройдёт, – резонно заметил Ёган.

– Не пройдёт, – согласился мастер, – а нам и не нужно будет, нам на месяц сорок корзин угля да два пуда железа будет нужно, сами притащим.

Кавалер молчал, продолжая осматриваться, место было тихое, это ему нравилось, и мысли мастера о воротах и лестнице на стену тоже. Но он всё‑таки сомневался:

– Тут вон сколько убирать нужно, – наконец произнёс Волков, – как тут всё это убрать? Куда нести?

– Господин, – Пилески засмеялся, – это как раз плёвое дело. За три дня управимся.

– Да, – поддержал его Рудермаер, – за три дня всё будет чисто. В городе сейчас много народа, что за хлеб работать будут. За талер всё вычистим, а ещё за три колодец выроем. Вот в том углу.

– Значит, сто семьдесят два талера всё будет стоить? – задумчиво спрашивал кавалер.

– Вроде так, чаны для выпарки селитры медные, два надобно, да чан для смешивания, да для жарки угля, да две наковальни, длинная и рабочая, да стол железный, да веретено для точки ствола, оно очень дорогое, да…

– Я понял, – прервал его Волков.

– А брус с доской, – добавил Пилески. – А работы, вот так и набегает такая прорва денег, да у нас список есть, там всё прописано.

– Ну что, кавалер, решайся уже, – первый раз заговорил Скарафаджо, – ты ж всегда знал, где жирно, всегда знал, где монет раздобыть, я побиться об заклад готов, что ты и здесь не прогадаешь. Тебя ангел в лоб поцеловал.

– Об заклад готов биться? – переспросил кавалер, Роха его заметно раздражал, – а поставишь что: бороду грязную или деревяшку свою?

Роха хотел было что-то сказать, да кавалер продолжил:

– И деньга у меня водится не потому, что меня ангел целовал, а потому, что я копил её всегда, и я не хочу выбросить всё то, что накопил, на ветер. И серебро это давалось мне кровью и увечьями, а не торговлей, как купчине.

– Да знаю я, Фолькоф, знаю, – говорил Роха, как оправдывался. – Просто я верю, что у нас всё получится. Понимаешь? Нам судьба тебя послала.

Кавалер молчал, продолжая оглядываться вокруг, и наконец произнёс:

– Ладно, поехали в магистрат, купим эту помойку, а вечером чтоб список всего, что нужно, с ценами, у меня был.

– Так я сейчас его вам дам, – сказал аптекарь и достал бумагу из-за пазухи, – вот он.

– Всё, что покупать будете, и где будете платить, – продолжил Волков, – будете делать при моём человеке.

– Мы согласны, – сообщил Роха.