Борис Конофальский – ИНКВИЗИТОР. Божьим промыслом. Книга 17. Кинжалы и векселя (страница 13)

– Ну и что? – Альбин высовывает лампу из окна подальше, хочет, видно, осветить того, кто его разбудил. Сам свешивается за нею, глядит вниз. – И что?

– Он меня к вам прислал, он желает завещание переделать.

– Сейчас, что ли? – не верит адвокат.

– Он преставляется, господин адвокат, уже и поп был, причащал его, вы же знаете, как он хвор.

– Да знаю, знаю… И что же, до утра не дотерпит он? – у обладателя высокого голоса явно нет желания тащиться куда-то ночью и переделывать какие-то завещания.

– Да как же дотерпит?! – восклицает Ёж с неподдельным возмущением. – Говорю же, уже причастился, в любую минуту может отойти.

– Послушай, как там тебя… конюх… – начинает адвокат, но Ёж находит, что сказать ему:

– Господин адвокат, хозяин сказал, чтобы я передал вам, что он заплатит вам восемь талеров, я вам принёс задаток, вот у меня четыре монеты! А ещё он сказал, что это дело богоугодное, что вам то зачтётся.

– О! – доносится из окна, потом следует пауза и продолжение: – Ладно, я одеваюсь. Ты с лошадью?

– Да, господин адвокат, – откликается Альмстад.

И потом ставень на втором этаже закрывается, свет угасает. И вскоре открывается входная дверь, и женщина с лампой в руке впускает Ежа в дом.

– Пошли, ребята, – тихо произносит Фриц Ламме, и несколько теней за ним движутся к дому, а потом и заходят в него. И ничего не происходит. Из дома не доносится ни звука. Волков, Кляйбер и фон Готт остаются на улице, но это длится недолго, вскоре дверь снова открылась и снова появилась лампа.

– Экселенц, всё готово.

И тогда генерал, оставив Кляйбера на улице при лошадях, с фон Готтом пошёл в дом. А едва вошёл и едва Сыч запер за ним дверь, он увидал на полу чёрные пятна и сразу спросил:

– Прислуга где?

– С ней всё в порядке, дурень думал подраться, так его успокоили, но он жив, а ещё были мальчонка и кухарка, всех в чулан посадили, – рассказал Сыч и повёл господина на второй этаж дома.

Адвокат одеться не успел, как был в ночной рубахе до пят, так и валялся в ней на полу, руки вывернуты назад, стянуты верёвкой. Сыч крутил, это Волков признал сразу. У несчастного широко раскрыт рот, он тяжко дышит с подвыванием:

– А-а… А-а… Господи, Господи… А-а…

Глава 10

Когда появляется барон, начинает причитать:

– Господи, да Господи… За что же это всё?

Волков подходит ближе и наклоняется к нему, заглядывает ему в лицо. Сыч услужливо светит лампой.

– Знаешь меня? – спрашивает барон.

Альбин приподнимает голову:

– Знаю, знаю, господин, вы почётный маршал города, Эшбахт, барон Рабенбург.

– Да, почётный маршал, Эшбахт, барон Рабенбург, – соглашается с ним генерал. – А сестра моя кто? Знаешь?

– Знаю, знаю, графиня фон Мален! Самая прекрасная женщина в городе.

– Да, самая прекрасная, а ты что велел о ней кричать рыночным крикунам? – продолжает генерал. – А?

– Я? – удивляется адвокат. – Я ничего… Я такого не велел… Это не я!

Но генерал наступает ему сапогом на голову, прижимает её к полу.

– Не ври, жаба, я даже знаю, сколько ты платил за то.

– О-о… О-о… – стонет под сапогом адвокат. И продолжает упорствовать: – То не я!

– Значит, не хочешь говорить, не хочешь умереть честным человеком, – констатирует генерал. – Всё. Вешайте его.

И тут же один из людей перекидывает верёвку через стропило потолка, а ещё двое уже берут другой её конец. А Альбин, видя это, верещит:

– Не надо, господин Эшбахт, умоляю, я умоляю ва-ас.

– Кто тебе велел возводить хулу на графиню? – холодно спрашивает Волков, глядя, как адвоката поднимают к петле. – Ну, говори, пока есть время ещё.

– Это всё Бельдрих, он просил, – сразу выпалил адвокат, но на генерала при том не смотрел, так как прямо перед его носом качалась уже петля.

– Сколько он тебе заплатил? – продолжает барон.

– Нисколько, нисколько, – спешит отвечать адвокат.

– Ты, что же, бесплатно взялся за такое дело? – не верит генерал.

– Нет, не бесплатно… – и тут Альбин заплакал. – Не нужно меня убивать, прошу вас.

– Смерть ты свою заслужил, попробуй теперь заслужить жизнь, – отвечал ему барон.

– А что? Как заслужить? Вы только молвите! Прошу вас… – он рыдал в голос.

– Что тебе обещал Бельдрих за хулу на графиню?

– Участие в тяжбе Корфа, больше ничего, клянусь, – затараторил адвокат. – Я был бы вторым адвокатом в деле о земельном участке у озера. Он собирался отсудить большой кусок земли у наследников. Они были глупы. А Бельдрих спросил меня, есть ли у меня хорошие крикуны в знакомцах, он сказал, что сам не хочет от себя о том просить. Дело, говорил, щепетильное. Я и согласился… Он сказал, что про графиню нужно покричать немного и памфлеты про неё развесить, чтобы читали. Я и взялся.

Волков удовлетворённо кивает:

– Понятно, понятно… Он не захотел такой грязью заниматься, знал, что это может и боком выйти, а у тебя ума отказаться не хватило. Ну хорошо… А кто решил напасть на молодого графа?

– А про такое я даже не знаю, то не моего ума дело, не моего, – снова подвывал Альбин, потому что ему на шею надели петлю и затянули её. – Господин Эшбахт, скажите, что мне нужно вам сказать, чтобы вы меня не убили? Ну что? Ну скажите? Прошу вас!

– Ну хорошо, – соглашается генерал. – Хорошо. Ответь-ка, а где прячется Ульберт Вепрь?

– О Господи! – адвокат разевает рот и начинает стонать, подняв глаза к потолку. – О-о-о-о-о… Ну откуда же мне про то знать? Откуда, я же не так…

Но Волкову противно всё это слушать, он машет рукой: заканчивайте. И два человека, что держали конец верёвки, подтягивают её на себя, ноги адвоката отрываются от пола, и его стон переходит в неприятное сипение… Голова склоняется на бок, лицо моментально наливается кровью и становится сизым, даже в свете лампы то видно, но он таращится на генерала и продолжает ещё шевелить губами. А один из людей Сыча вдруг обхватывает висельника за ноги и с силой дёргает его вниз. И поясняет зачем-то:

– Это чтобы побыстрее было.

Волков оборачивается и выходит из спальни адвоката. Спускается по лестнице, а за ним идёт фон Готт. Ещё недавно он, может быть, и оставил бы негодяя в живых. Может быть. Но барон был так добр до того, как напали на ЕГО Брунхильду и ЕГО «племянника», а ещё до того, как он узнал про то, что некоторые похвалялись, что заберут у него ЕГО Эшбахт. Теперь же генерал хотел, чтобы все холуи Маленов знали, что служить этим чумным крысам – дело опасное. Очень опасное.

«Кровью блевать будете!».

Утром, едва открылись ворота города, Сыч с его людьми выехали из Малена. О том ему сообщил Ёж. А барон как ни в чём не бывало принялся за дела, тем более что на почте его с утра ждало письмо от Его Высочества. Наконец-то! Принц писал, что будет уже через четыре дня. Волков собрал всех тех, кого считал своими соратниками, и прочитал им письмо, а после и говорит:

– Господа, время ещё есть, но это не значит, что оно у нас в избытке. Давайте уже сделаем то, что надобно.

В тот же день, вернее, в ночь того дня он снова поехал к сенатору Гумхильду. И снова вызвал его к себе в карету, недолго говорил с ним. Главное, что хотел узнать генерал: как чувствуют себя те, кто не является его сторонниками. И убедился, что чувствуют они себя ровно так, как того и нужно барону.

– Говорят, какие-то люди повесили одного адвоката, – рассказывал Гумхильд, косясь на генерала. – И то были совсем не разбойники. Город о том только и болтает.

– Я думал, город болтает о визите принца. Ну хорошо… А откуда же вы знаете, что не разбойники? – поинтересовался Волков.

– Разбойники не вешают, разбойники режут, или головы проламывают, – объяснял сенатор. – Да и не взяли у него ничего, хотя в комнате был ларец с деньгами. Да и откуда у нас взяться таким лихим разбойникам, чтобы не стеснялись ночами врываться в дома честных людей? Таких у нас давно не было.

– М-м… – понимает генерал. – Не было давно? А что же болтают люди насчёт этого дела?

– Много чего болтают, но больше всего… люди волнуются, – замечает Гумхильд.

– Людям свойственно волноваться, – говорит ему генерал и добавляет: – Особенно тем, за кем водится всякое недоброе.

На это сенатор только покивал головой: ну да. Ну да…

«Люди волнуются, – барон ехал домой и размышлял обо всём услышанном. – И пусть. Тише будут себя вести».