Борис Колоницкий – «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года) (страница 23)

Культ «борцов за свободу», создававшийся разными политическими силами в 1917 году, невозможно было представить и без прославления здравствующих ветеранов. Члены различных групп возвеличивали идейно близких им старых революционеров, становившихся «живыми памятниками» движения и легитимирующих своей поддержкой действующих лидеров[293]. Особое значение имело прославление Е. К. Брешко-Брешковской, которая вступила в революционное движение в 1870-е годы и более тридцати лет провела в заключении и ссылке. Партия социалистов-революционеров, членом которой она была, создала настоящий культ «бабушки русской революции»: выпускались ее портреты и биографии, в ее адрес направлялось множество резолюций, а публичные ее выступления привлекали повышенное внимание. При этом Брешковская не прославлялась как вождь партии, однако авторитет героини и мученицы, строившей свою жизнь под влиянием житий святых, авторитет ветерана революционного движения, всячески укреплявшийся эсерами, служил и ресурсом для укрепления влияния партии, и инструментом борьбы между различными партийными фракциями. Брешковская была одной из наиболее популярных фигур Февраля. Появился, как уже отмечалось, кинофильм, посвященный ее жизни, а различные группы военнослужащих и учащихся заявляли о себе как о почтительных «внуках» дорогой «бабушки». Пропаганда эсеров призывала своих сторонников быть продолжателями дела старой революционерки[294].

Керенский не уставал демонстрировать свое внимание ветеранам революционного движения – в том случае, если их взгляды соответствовали его политическому курсу. Авторитет этих людей был важным ресурсом, укреплявшим его собственное влияние. Выступая на съезде социалистов-революционеров, он с подчеркнутым пиететом отозвался о партийных «учителях», «руководителях», «великих борцах». Себя же в этой речи Керенский скромно отнес к «ученикам и рядовым работникам», к эсеровской «молодежи», которая в период реакции «ощупью, в потемках на свой страх» несла «огонек партийной веры, партийной жизни». Завершая выступление, Керенский даже заявил с энтузиазмом делегатам, что, получив многое из общения с «лучшими борцами», он всегда стремится «хотя одну минуту снова почувствовать себя только простым рядовым, ничтожным, мелким вашим товарищем»[295]. Этот прием он использовал и ранее, выступая на Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов. Там он заявил: «Ко мне на помощь пришли старые учителя, которых мы знали с детства»[296].

В первые недели революции Керенский неоднократно появлялся на публичных церемониях в обществе В. Н. Фигнер. Она участвовала в некоторых инициированных им акциях – например, возглавила фонд помощи бывшим политическим заключенным, который был создан по инициативе министра юстиции. В прессе отмечалось, что на нужды бывших политических заключенных и ссыльных только за одну неделю, с 17 по 24 марта, поступило 340 тысяч рублей, они направлялись на имя Фигнер и О. Л. Керенской. Вместе со средствами, которые поступали ранее супруге министра, общая сумма пожертвований в этот фонд составила 2 миллиона 135 тысяч рублей[297]. Акция такого масштаба, долженствовавшая помочь «борцам за свободу», которых освободила революция, свидетельствовала об авторитете Керенского, а участие Фигнер придавало начинанию еще больший размах. Возможность же помогать бывшим заключенным и ссыльным, многие из которых в это время пополняли ряды политической элиты революционной страны, была и важным политическим ресурсом для министра и его окружения[298].

Особое значение для Керенского имела дружба с Брешко-Брешковской, ставшая основой их политического сотрудничества. Они познакомились в 1912 году, во время его поездки в Сибирь, когда он участвовал в расследовании Ленских событий. Одним из первых распоряжений Керенского на посту министра юстиции был приказ о немедленном освобождении Брешко-Брешковской, причем он потребовал от местных властей торжественно доставить ее в столицу. 29 марта, после триумфальной поездки по стране, она прибыла наконец в Петроград. Керенский участвовал в торжественной встрече «бабушки», в тот день он находился рядом с ней; политические противники министра говорили даже, что он играет при «бабушке» роль ее «пажа». Ей же льстило внимание популярного героя Февраля. По предложению Керенского старая революционерка жила в его официальных резиденциях – сначала в здании Министерства юстиции, а затем в Зимнем дворце. Во время деловых завтраков, на которых присутствовали политики и дипломаты, приглашенные Керенским, она играла роль хозяйки. Позднее Брешко-Брешковская вспоминала: «Поехали к нему, в помещение министра юстиции, и там он меня приютил. Я все спрашивала, как бы мне найти помещение, а он возражал: “А разве Вам здесь неудобно?”, и так мы остались добрыми искренними друзьями на все время, – я скажу, навсегда»[299]. Может быть, старая революционерка не всегда чувствовала себя комфортно в бывших царских покоях, однако она вновь уступила просьбам Керенского: «Просилась я снова на свободу и снова не решилась уехать, не смогла отказать желанию Александра Федоровича видеть меня по соседству с собой. Там и жила на третьем этаже», – рассказывала она в другом варианте своих воспоминаний[300].

О своих особых связях с Керенским Брешковская говорила уже в 1917 году. Показательно ее выступление в апреле в Ревеле, куда она поехала вместе с министром юстиции: «Временное правительство сильно тем, что в его среде стоит Керенский, социалист, преданный друг народа… У вас есть верный друг, и друг этот – Керенский… Мы с ним родные, и родные не кровным родством, а по духу»[301].

Дружба «бабушки русской революции» и ее «внука» имела немалое политическое значение для них обоих. Брешко-Брешковская была живой легендой социалистов-революционеров, она десятки лет прославлялась партийной пропагандой, ее биография излагалась эсеровскими публицистами как житие подвижницы, посвятившей себя служению народу. Ее огромный моральный и политический авторитет прославленного «борца за свободу» укреплял позиции Керенского, освящал его действия. Но и для Брешко-Брешковской этот союз с Керенским и психологически, и политически был очень важен: молодой единомышленник, вождь победоносной революции был для нее доказательством ее собственной правоты, оправданием той борьбы с режимом, которую она вела всю жизнь. Керенский олицетворял новое поколение революционеров, которое успешно продолжало дело, так давно начатое ею. В то же время молодой министр, герой Февраля был для старой народницы своеобразным проводником в сложном и не всегда понятном мире современной политики.

Отношения между Керенским и Брешко-Брешковской были неформальными, теплыми, – такими они сохранились и впоследствии, в эмиграции. В своих воспоминаниях она именовала его самым выдающимся членом партии социалистов-революционеров[302]. (Вряд ли другие лидеры эсеров согласились бы с такой оценкой.) В ином варианте ее мемуаров содержится еще более восторженная характеристика Керенского: «Он всегда жил и, вероятно, всегда будет жить в лучших светлых представлениях о будущем человечества вообще и будущем русского народа в частности. Это свойство его души, этот великий талант самоотверженной любви и беспредельной готовности служить своему народу, вероятно, и послужили основанием того взаимного понимания, какое установилось между ним и мною. Я высоко ценю этого человека, я любуюсь его натурою как лучшим произведением нашего отечества»[303].

Брешковская и в 1917 году публично высоко оценивала деятельность Керенского. Посетив Таврическую губернию, она в начале июня так отзывалась в газете правых эсеров о настроениях жителей Крыма (ей казалось, что все, перед кем она выступала, с кем говорила, разделяли ее отношение к революционному министру, которого она описывала как известного «борца за свободу»):

Не заметно также недоверия к новому составу Временного правительства, хотя знакомство с его личным составом довольно слабое. Покрывается этот недостаток уверенностью в том, что пока в числе министров стоит Александр Федорович Керенский – ничего худого допущено быть не может. За пять лет, что имя Керенского стояло ничем не затуманенное на арене политической жизни России, население – даже в глухих углах безбрежной страны – привыкло чтить это имя и видеть в нем гарантию правды, законности, справедливости. Привыкли видеть в нем рыцаря, всегда решительного, всегда готового занять самое опасное положение ради бескорыстного служения своей родине. Своему народу[304].

Известная «мученица» и «героиня» революционного движения своим авторитетом подтверждала репутацию молодого «борца за свободу». И впоследствии Брешко-Брешковская и другие сторонники Керенского пытались защитить главу Временного правительства от нападок «слева» и «справа», обращаясь к биографии героя, жертвующего здоровьем и даже жизнью во имя идеалов революции. В такой ситуации Брешко-Брешковская писала в начале сентября о Керенском, рисуя образ политика, самозабвенно выполняющего личный патриотический долг: «…целых десять лет своей молодой жизни он отдает России, не щадя ни сил своих, ни здоровья, ни самой жизни своей»[305]. На протяжении 1917 года всякий раз, когда авторитет Керенского подвергался опасности, министр и его сторонники стремились укрепить его, вновь обращаясь к биографии «борца за свободу» и подтверждая эту репутацию с помощью авторитетных суждений ветеранов революционного движения.