Борис Колоницкий – «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года) (страница 25)

«Двоевластие» – термин эпохи, который использовался в 1917 году политиками, придерживавшимися разных взглядов, а потом стал и аналитическим понятием, широко применявшимся исследователями, хотя среди них никогда не было согласия относительно хронологических рамок двоевластия[312]. Иногда при описании двоевластия характеризовались лишь отношения между Временным правительством и Петроградским Советом. Порой же этот термин применялся для описания сложнейшей системы отношений между органами власти, признававшими исключительную и безусловную легитимность Временного правительства, и теми структурами, которые подобную легитимность ставили под вопрос и сами претендовали на роль органов власти.

Важнейшим элементом системы двоевластия стали комитеты в вооруженных силах, возникшие после Февраля, которые ограничивали власть командного состава. Полномочия войсковых комитетов и принципы их организации весьма различались в разных соединениях и частях. Исходной точкой для «демократизации» армии и флота стал Приказ № 1, принятый Петроградским Советом еще до создания Временного правительства, 1 марта. Приказом был запущен процесс создания войсковых комитетов, и скоро стало ясно, что противостоять «демократизации» невозможно – можно лишь пытаться ею управлять. Поэтому правительство, командование и Советы, признавая существование комитетов, вели дискуссию о пределах их компетенции.

В таких условиях вопрос о власти в России становился вопросом о двоевластии, и прежде всего о характере власти в вооруженных силах. Отношение к двоевластию разделяло основные политические силы страны. Данная проблема переплеталась и с другим острейшим политическим вопросом – об отношении к войне.

Левые социалисты – большевики, межрайонцы, меньшевики-интернационалисты, левые эсеры – требовали скорейшего прекращения войны, они критиковали Временное правительство за отсутствие серьезных шагов по завершению мирового конфликта. Наиболее радикальную позицию занял Ленин, вернувшийся из эмиграции в начале апреля. Он жестко увязывал проблему войны с проблемой власти, заявляя, что без передачи власти Советам прекращение войны невозможно. Первоначально Ленин не находил поддержки даже в собственной партии, однако он смог дать обоснование и оформление тем смутным радикальным настроениям, которые были присущи партийным активистам низшего и среднего звена. Настроения эти весьма усилились во время Апрельского кризиса, и в результате Апрельская партийная конференция большевиков поддержала Ленина, хотя, как мы увидим далее, вряд ли всех большевиков той поры можно было бы назвать верными «ленинцами».

Если Ленин стремился к ликвидации двоевластия и к установлению полной власти Советов, что фактически означало бы передачу власти социалистам, то либеральные и консервативные силы желали предоставления всей полноты власти Временному правительству. После Февраля политические партии «правее» конституционных демократов фактически перестали существовать, консервативные политические группы были на время дезорганизованы, поэтому на партию кадетов ориентировались многие предприниматели и бюрократы, офицеры и генералы, журналисты и издатели. Лидер конституционных демократов П. Н. Милюков занял пост министра иностранных дел, что придавало особую весомость внешнеполитической линии партии. Конституционные демократы требовали доведения войны «до победы», которая, по их мнению, предполагала присоединение к России ряда территорий Австро-Венгрии, Германской и Оттоманской империй.

Важную политическую роль после Февраля стали играть умеренные социалисты, прежде всего меньшевики и социалисты-революционеры. Каждая из этих партий состояла из различных группировок, часть из них друг с другом враждовали. Так, если правые меньшевики и эсеры по вопросу о войне порой были очень близки к кадетам, то левые эсеры и меньшевики-интернационалисты нередко становились союзниками большевиков. В руководстве партий умеренных социалистов доминировали представители центра, которые пытались обеспечить партийное единство (по сравнению с социалистами Западной Европы российские «центристы» выглядели весьма левыми). До революции некоторые влиятельные эсеры и меньшевики были принципиальными противниками войны, поддерживали решения международной Циммервальдской конференции. Однако свержение монархии скорректировало их взгляды: теперь стоял вопрос не о защите ненавистной им самодержавной монархии, а об обороне «самой демократической страны», поэтому некоторые социалисты, отвергавшие ранее необходимость защиты России, стали «революционными оборонцами». Вместе с тем идея обороны оформлялась ими с помощью тех блоков антиимпериалистической и антибуржуазной риторики, которые входили в язык циммервальдизма. Завершить «империалистическую войну» умеренные социалисты предлагали путем заключения «демократического», справедливого мира – без аннексий и контрибуций – всеми воюющими сторонами. Программа такого мира содержалась в манифесте, принятом Петроградским Советом 14 марта. Но вплоть до заключения этого мира, считали революционные оборонцы, Россия вынуждена будет продолжать участвовать в войне – идею сепаратного мира они отрицали.

Вопрос о целях войны разделяли между собой различные политические силы страны: для Милюкова и его сторонников война не могла закончиться «вничью» – Россия должна была получить те территории враждебных государств, на которые претендовала. Лидеры же революционных оборонцев и, разумеется, противники войны отвергали программу Милюкова как «империалистическую».

Вопрос о войне был связан с вопросом об отношении к Временному правительству. Хотя лидеры Петроградского Совета участвовали в переговорах о создании правительства и разработке его программы, это не означало, что Совет полностью поддерживал правительство. Сотрудничество умеренных социалистов с Временным правительством в марте и апреле было обусловлено фактическими действиями министров по реализации согласованной с Советом программы. Эта условная поддержка, поддержка «постольку поскольку», реально ограничивала власть правительства. Для координации действий двух властных структур была создана контактная комиссия, но и это не устраняло возможности возникновения все новых и новых конфликтов: лидеры Совета стремились контролировать Временное правительство, но не желали брать на себя ответственность за его действия. И некоторые влиятельные социалисты воспринимали Керенского как политического «контролера», вошедшего в правительство для надзора за «буржуазными» коллегами. Резолюция Петроградской конференции социалистов-революционеров, принятая 2 марта, гласила: «Считая необходимым контроль за деятельностью Временного правительства со стороны трудящихся масс, конференция приветствует вступление А. Ф. Керенского во Временное правительство в звании министра юстиции, как защитника интересов народа и его свободы, и выражает свое полное сочувствие линии его поведения в дни революции, [линии,] вызванной правильным пониманием условий момента»[313].

Министр юстиции воспринимался иногда даже как представитель Петроградского Совета в правительстве. Некоторое время утверждалось, будто он включен в правительство по требованию Совета, что не соответствовало действительности (но именно так описывал ситуацию, например, американский военно-морской атташе[314]). Тем не менее поддержка со стороны Советов и комитетов, усиливающих со временем свое влияние, укрепляла положение Керенского в правительстве – это обстоятельство и имели в виду те журналисты, которые называли министра юстиции «самым сильным человеком в России».

Сложная ситуация, когда Керенский находился в двух властных структурах, одна из которых фактически претендовала на роль контролера другой, представляла для него множество трудностей, но и создавала немало возможностей. С одной стороны, он легко мог оказаться в положении человека, сидящего «между двумя стульями», при этом «стулья» находились в постоянном движении: и без того сложная расстановка сил в стране быстро менялась. С другой стороны, занимаемая Керенским позиция умелого и ответственного объединителя Совета и правительства, «демократии» и «буржуазии» могла стать чрезвычайно важной и потенциально выигрышной. И Керенский проявил себя как опытный импровизирующий тактик: не ограничиваясь лишь элитными переговорами, он начал обращаться через голову политических лидеров к тем группам населения и организациям, которые составляли базу поддержки этих политиков. Он творчески выражал, умело оформлял и усиливал существовавший в то время запрос на объединение и использовал подобные общественные ожидания как важный ресурс для давления на политических лидеров.

Керенский подчеркивал свое особое положение во власти. Он сам именовал себя «заложником демократии». Приветствуя в середине марта делегацию Черноморского флота, посетившую Временное правительство, он заявил:

Прошу вас не верить слухам, распространяемым врагами народа и свободы, стремящимися подорвать связь между Временным правительством и народом. Ручаюсь головой и я, ваш заложник среди членов Временного правительства, в том, что вам и народу бояться нечего. Если бы возможна была хоть малейшая мысль, что Временное правительство не в состоянии исполнить принятые на себя обязательства хоть в малейшей степени, я сам вышел бы к вам[315].