Борис Колоницкий – «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года) (страница 13)

Накануне мировой войны, 23 июля 1914 года, Керенский был задержан в Екатеринбурге во время неразрешенного властями собрания местных учителей. От ареста его спасла депутатская неприкосновенность[142]. Нелегальная деятельность Керенского была связана с немалым риском, однако члена Думы защищал парламентский иммунитет.

Примерно в то же время (в 1911 или 1912 году) молодого политика пригласили вступить в «Великий Восток народов России», тайную организацию, созданную в 1910 году на основе масонских лож, существовавших ранее[143]. Роль Керенского в этой организации была велика: вскоре он стал членом Верховного Совета лож, а в 1916 году был секретарем Верховного Совета (возможно, он исполнял эту должность и в начале 1917 года). Один из исследователей истории масонства даже пишет об «организации Керенского», отделяя тем самым «Великий Восток народов России» от русского масонства предыдущего периода[144].

В какой степени масоны способствовали выдвижению Керенского? Адвокат А. Я. Гальперн, сменивший Керенского на посту секретаря Верховного Совета и ставший в 1917 году управляющим делами Временного правительства, вспоминал: «Ведь мы же его выдвинули и вообще создали – сами и ответственны за него»[145]. Однако если масоны содействовали карьере Керенского, то и популярный политик был необычайно важен для «братьев», которые стремились привлечь в свои ряды людей, уже обладающих влиянием. Во всяком случае, известным общественным деятелем он стал еще до вступления в ложу[146].

О масонстве Керенского его биографы в 1917 году не сообщали. Вообще, масонская тема в тот период почти не звучала, и это представляется странным: возбужденное общество было склонно к конспирологическим построениям разного рода; всевозможные «теории заговора» использовались в целях политической мобилизации и левыми, и правыми. При этом о симпатиях зарубежных масонских организаций к антимонархической революции в России было известно, а о связях масонов с Керенским можно было читать даже в периодических изданиях. Так, 24 мая газета российского военного ведомства, главой которого Керенский тогда был, опубликовала обращение итальянских членов шотландского масонского ордена «Смешанный Международный» к «обновленной России», и адресатом их послания был русский военный министр. Общество итальянских масонов шотландского обряда на своем экстренном собрании большинством голосов постановило «приветствовать русский народ с избавлением от изменников родины, стремившихся заставить Россию заключить позорный мир…». Авторы этого приветствия выражали надежду, что русская армия «приложит все усилия к доведению войны до победоносного конца», и предлагали «всем русским коллегам присоединиться к итальянским масонам для совместного распространения общих идеалов»[147].

Остается только гадать, почему обращение итальянских масонов к «русскому коллеге» не было использовано многообразными противниками Керенского (к числу которых принадлежали и некоторые «братья», ставшие после Февраля политическими оппонентами министра, и давно враждебные ему правые деятели, азартно обличавшие до революции «жидомасонские заговоры»). Во всяком случае, в публичных репрезентациях революционного министра в 1917 году – и позитивных, и негативных – его принадлежность к масонской организации не играла видимой роли.

Для репутации Керенского, сложившейся ко времени революции, немалое значение имели и те судебные процессы, в которых он не выступал в качестве адвоката. В 1911–1913 годах Россия была взбудоражена делом киевского еврея М. Бейлиса, обвиненного в совершении ритуального убийства. Руководители Министерства внутренних дел и Министерства юстиции оказывали давление на следствие, а в черносотенной прессе и в Государственной думе правые вели антисемитскую агитацию. Кодекс поведения радикального интеллигента требовал в подобной ситуации немедленных и решительных действий. Левые, либералы и даже часть консерваторов начали кампанию в защиту Бейлиса, а Керенский выступил 23 октября 1913 года в Думе с речью по поводу процесса. В тот же день состоялось собрание присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской судебной палаты. Оно было посвящено выборам представителей корпорации – рутинной процедуре, обычно не привлекавшей особого внимания. Однако адвокаты-радикалы решили превратить это заседание в политическую демонстрацию и мобилизовали своих сторонников, которые в большом числе явились на собрание. Когда председательствующий начал обсуждение заявленной повестки дня, Керенский и Н. Д. Соколов настояли на обсуждении дела Бейлиса. Большинство собравшихся проголосовало за резолюцию, осуждавшую действия властей, – в ней содержался протест против «нарушений основ правосудия»[148].

Против организаторов протеста было возбуждено дело, им инкриминировались оскорбление русского суда и правительства, а также попытка влиять на исход незавершенного процесса. Власти поставили вопрос о лишении Керенского депутатских полномочий, министр юстиции И. Г. Щегловитов направил председателю Государственной думы письмо, в котором объявлял о привлечении депутата в качестве обвиняемого. Однако думская комиссия личного состава большинством голосов решила, что Керенский не подлежит устранению из Думы, и депутатская неприкосновенность продолжала его защищать[149].

Для радикальной интеллигенции Керенский после дела Бейлиса стал настоящим героем. Показательно, например, письмо некоей сибирячки В. Поповой:

Было горько и вместе с тем радостно читать газетные известия по делу адвокатов. Горько за неправду, за притеснения, и радостно, бесконечно радостно слышать правду из уст сильных и честных людей. Большое, большое спасибо! <…> Очень прошу в далекую Сибирь прислать Вашу карточку. Ни в журналах, ни в магазинах – нигде нет Вашей хорошей фотографии. А мне так хочется иметь Вашу карточку. Вы не откажете мне в этой небольшой просьбе? Так приятно иметь всегда перед собою лицо смелого и честного человека. Мне очень хочется, чтобы Вы поверили искренности моих слов[150].

Керенский превращался во всероссийскую знаменитость, становился кумиром радикально мыслящих жителей страны.

В июне 1914 года суд вынес приговор по делу петербургских адвокатов. Керенский был осужден на восемь месяцев заключения, однако, как уже отмечалось, его защищала неприкосновенность депутата. В его честь организовывали банкеты, ему посылали приветственные телеграммы, а в Думе лидеру трудовиков его единомышленники устроили овацию[151]. Об участии Керенского в организации протеста против позиции властей в деле Бейлиса писали, разумеется, его биографы (Кирьяков, Леонидов)[152]. При этом в некоторых текстах не упоминалось о депутатской неприкосновенности Керенского, что могло создать у читателей впечатление, будто радикальный депутат действительно понес наказание: «За эту резолюцию он в числе других ее подписавших был привлечен к суду по 279[-й] ст[атье] Уложения о наказаниях и приговорен к 8-ми месяцам тюрьмы», – сообщалось без комментариев в одном биографическом очерке, опубликованном во время революции[153].

Важное значение для карьеры политиков и для формирования их образов во время революции имело отношение к Первой мировой войне, однако некоторые биографы министра, излагавшие последовательно его жизнеописание, попросту не упоминали об этом[154]. Вопрос об отношении к войне в 1917 году раскалывал российское общество, поэтому для характеристики государственного деятеля, стремившегося создать широкую политическую коалицию, любая реконструкция его отношения к мировому конфликту была бы политически невыгодна.

Позднее в мемуарах Керенский описывал свою позицию как оборонческую и вместе с тем революционную: царское правительство-де необходимо было свергнуть, ибо оно не могло успешно вести войну[155]. Публично, однако, такую позицию депутат занимать не мог. Между тем определить свое отношение к войне лидер фракции трудовиков должен был уже на специальном заседании Государственной думы 26 июля 1914 года, посвященном началу войны. В своей речи Керенский заявил:

Русские граждане, помните, что нет у вас врагов среди трудящихся классов воюющих стран. Защищая до конца все родное от попыток захвата, помните, что не было бы этой страшной войны, если бы свобода, равенство и братство руководили бы деятельностью правительств всех стран. Все, кто хочет счастья и благополучия России, закалите дух ваш, соберите все ваши силы и, защитив страну, освободите ее. А вам, нашим братьям, проливающим кровь за родину, низкий поклон и братский привет!

Речь была построена весьма умело. Ее содержание было приемлемо для радикальной интеллигенции: подобный призыв к защите страны мог прочитываться этой аудиторией как сигнал к освобождению политическому. Патриотический же пафос выступления обеспечил оратору аплодисменты всех думцев – речь прерывалась рукоплесканиями, к которым присоединялись даже правые депутаты[156].

При конструировании различных автобиографических легитимаций в 1917 году Керенский не мог обойти тему войны, иногда – когда это было тактически выгодно – он даже представлял себя «интернационалистом». Так, выступая на I Всероссийском съезде Советов 4 июня 1917 года, он заявил: «…с самого начала войны, в первом же заседании Государственной думы 20 июля 1914 года, мы и социал-демократы в России первые, запомните это, единственные в Европе, голосовали против военных ассигновок публично». Заявление было встречено рукоплесканиями[157]. Такая память о прошлом политика была востребована как раз в это время, именно этой аудиторией.